Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Муж робко пододвигается, кладет голову на плечо жены, трется об него…

Женщина лежит не двигаясь. Рука мужа переходит в действие. Шарящие движения, как будто слепой ощупывает кожу. Это совсем не похоже на ласку… Надо не замечать… не думать… Но против воли мысль воспроизводит ощущения не мертвого, а отзывающегося тела и это вызывает глубочайшую брезгливость к совершаемому над ним».

Отвращение к «совершаемому» усугубляется (а может быть, и объясняется), отсутствием у Михаила Сергеевича должной сексуальной техники:

«Неотесанность его сказывается во всем, но в особенности в безобразном пьянстве и интимном обращении с женщиной. Мужицкое жамканье, молчаливое тисканье и грубое завершение с первого же раза отвратили меня от брачного обихода».

Неприятны и процедуры, связанные с утренними омовениями, ограничивающимися плесканием над кухонной раковиной:

«Мыть и убирать свое тело я должна погодить и выносить его до этого пыльным и потным. Женское тело не приспособлено для тяжелой работы. Жирное, с открытой полостью, оно грязнится от физических усилий. Как ужасно проработать целый день в современной одежде, в закрытом помещении ни разу не обмывшись!»

Увы, ванны остались в скучном Петербурге. Показательно, что о «ванном блаженстве» вспоминает и Иванов. В письме Владимиру Маркову (21 марта 1957 года), отрываясь от размышлений о Стендале, он неожиданно сообщает:

«Когда я был “знатен и богат”, я любил делать следующее: брать очень горячую ванну, потом в халате, понемножку пить хорошее сухое шампанское и слегка опьянев (чудесное опьянение), читать перед сном “1000 душ” или Стендаля».

Для большинства русских эмигрантов популярная у французов максимальная экономия в быту оказалась особенно отталкивающей. Русские не умели быть бережливыми и расчетливыми. Периоды здравомыслия и даже скупости компенсировались у них спорадическими посещениями русских ресторанов и кабаре. Даже самые бедные любили шикануть и отправить рядовое, ничего не значащее письмо по скоростной пневматической почте.

Но вернемся к роману Бакуниной. Героиня совершает редкие партизанские набеги в зону свободной любви. Один из ее любовников – доктор, сделавший ей аборт. Он скромен внешне: лысый, коротконогий, хромой. Однако у него:

«Очень пристальные, проницательные, прищуренные серые глаза. Такие глаза у Толстого, но Толстого я бы боялась».

Елена отдается доктору «за душевность». Кстати, в жизни героини был эпизод, когда она могла насладиться своим телом. Это случилось еще до революции в Крыму. Она уезжает туда без мужа и Веры. Доктор обещался приехать, но пока что его нет. Солнечные ванны и купание примиряют Елену с собой, и даже «открытая полость» вызывает у героини симпатию и позитивные мысли по поводу ее использования:

«В морской воде загорелая кожа имеет необыкновенно красивый смугло-зеленоватый оттенок. Мне еще нравится мое тело. Свободно раскинувшиеся груди широко отстоят одна от другой. В колеблющейся влаге распускаются розы сосков и золотится венерин холм».

Розы и холм не остаются без внимания. В роли садовода и альпиниста выступает английский моряк Ричард Аллен:

«У него сталь вокруг зрачков и квадратный подбородок».

Ясно, что быдловатому Михаилу Сергеевичу и симпатичному хромоножке доктору далеко до представителя королевского военно-морского флота. Как помнит читатель, Михаил Арцыбашев ударил по морали сценой на лодке. Бакунина продолжает эротическую регату. Ричард приглашает героиню на морскую прогулку. Там, под белым парусом, совершается торжество жизни. Писательский уровень Бакуниной становится понятен при чтении сцены соблазнения:

«Когда лицо Дика с требовательно молящим, замутненным взглядом, с жестоким и страшным ртом склоняется надо мною, оно не отталкивает, а притягивает меня. Я приподнимаюсь на локтях, откидываю шею и раскрываю свои губы для поцелуя…»

Пусть читатель не переживает, многоточие не стыдливый знак умолчания, не занавес, падающий в воображении читателя и отгораживающий его от героев. Оно демонстрирует накал страсти. Сам акт любви расписан подробно и обстоятельно. Здесь есть и неизбежный после романа Лоуренса «униженный и посрамленный» «вечный фаллос», он же «орудие жизни»:

«Оно гладко и шелковисто, как ягодицы новорожденного: лиловато-багряный обелиск, возвышающийся в темных заповедных дебрях».

Как и леди Чаттерлей, героиня познает радость орального секса:

«Он припадает ко мне, как младенец, щекочет языком и это отзывается в самой моей глуби, там, где зарождается и может быть зачата жизнь».

Разумеется, впоследствии Елена переживает по поводу своей распущенности:

«В глубине души он, наверное, осуждает меня за мою уступчивость, несдержанность… Вряд ли бы так поступила английская женщина…»

Бакунина, без сомнения, рассчитывала если и не повторить успех своего английского коллеги, то взять неплохую кассу за счет дерзости. В переписке с Николем Евреиновым Екатерина Васильевна прямо на нее указывает. Интересно, что общению с известным режиссером способствовал муж Бакуниной – Петр Новоселов. Настоящий «Михаил Сергеевич» до революции служил статистиком и публиковал работы об освоении Сибири. В эмиграции он сменил занятие и неожиданно проявил себя как драматический актер. В 1934 году Новоселова приняли в состав труппы «Бродячие комедианты», которой как раз руководил Евреинов. Обращение Бакуниной к режиссеру от 10 марта 1933 года:

«Дорогой Николай Николаевич,

Спасибо Вам за Ваше письмо. Не знаю только, как Вы отнесетесь к моей книге, когда ее прочтете. Она мне причинит много боли и много будет на нее хулы. Но мне, конечно, важнее всего мнение людей Вашей категории – мыслящих свободно и не ставящих искусству запрета иного, кроме искажения правды. Потому что ведь и красота относительна и ее нельзя <сделать> критерием. Мне кажется, единственный критерий – совестливая правда. (Конечно, не фотографичность, не автобиографичность, а преломление сквозь личность).

Я бы уже послала Вам книгу – но до сей поры не получила авторских. “Дом книги” в течение первых же дней куда-то <распространил> все 200 экземпляров, которые получил от издателя. Завтра получат еще 100 – но они тоже им нужны. И вот у меня ничего нет, а у Дома Книги ее <нрзб.> был / экземпляр – пробный.

Для меня будет очень большое значение иметь Ваше отношение к моей дерзости.

Сейчас будет волна фарисейски-ханжеского негодования.

Но я плохо написала книгу, только не могла вернуться к ней, дорабатывать. Я могла ее только уничтожить или оставить с ужасом – так как есть.

Я и оставила».

По большому счету, перед нами отчет об успехе. Между делом сообщается о востребованности «Тела» у читателей: «куда-то» уходят двести экземпляров книги, следующие сто уже зарезервированы. Бакунина готова принять хулу с болью вместе со славой. Роман поддержали, хотя и с оговорками, коллеги по «Числам». В № 9 журнала напечатана рецензия Юрия Фельзена. Он хвалит секретаря редакции за