Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

их лидеры говорили, что видят мир не разделенным на красный и синий цвета[119], а фиолетовым4. Но правые отказались идти на контакт: снижение накала противостояния вело бы к падению интереса аудитории, снижению прибыли и пожертвований от населения.

В 2003 году завершилась эпоха, когда США считались стабильным лидером западного мира. В конце 1980-х годов, после окончания холодной войны, администрация Джорджа Буша-старшего уверяла международных партнеров, что военное превосходство США будет использоваться только с широкой общественной поддержкой или с согласия Совбеза ООН. При Клинтоне это условие сменилось на согласие только НАТО, а при Буше-младшем – на самостоятельные решения «в соответствии с ложными и неверно интерпретированными разведданными, против стран без ядерного оружия». Мир это запомнил.

В 2007 году закончился период, когда высокие технологии обеспечивали существенное ускорение роста производительности в развитых странах. Прогресс застопорился из-за технологического барьера: до 2007 года уменьшение размера компонентов устройства позволяло ускорить работу без перегрева, но потом эффект «масштабирования Деннарда» перестал работать из-за утечек тока на микроскопическом уровне.

К тому же фокус сместился с распространения информации на захват внимания – причем с учетом человеческих слабостей и предвзятости. Рынок потребительских товаров как минимум способствовал благосостоянию богатых. Рынок же внимания мог просто манипулировать им, необязательно принося пользу хоть кому-нибудь.

Кроме того, кризисы следовали один за другим: Мексика (1994), Азия (1997–1998), Аргентина (1998–2002). С ними не удалось справиться ни заранее, ни в процессе. Япония пятнадцать лет оставалась в стагнации. Тем не менее идея о необходимости жесткого регулирования не получила поддержки из-за опасений чрезмерного заимствования и появления пузырей[120]. Напротив – регулирование ослаблялось. Администрация Клинтона отказалась контролировать рынок деривативов[121], считая, что финансовой сфере нужны эксперименты с бизнес-моделями и типами активов. Все, чтобы инвесторы чувствовали себя комфортно со своими рисками.

А в 2000-х годах администрация Джорджа Буша-младшего еще сильнее продвигала дерегулирование. Федеральная резервная система поддерживала эту политику – за исключением одного члена, Неда Грамлича. До этого ФРС успешно справлялась с кризисами – после падения фондового рынка в 1987 году, после кризиса ссуд и сбережений в 1990 году, после мексиканского финансового кризиса 1994 года, кризиса в Восточной Азии 1997 года, российского дефолта и краха хедж-фондов Long-Term Capital Management в 1998 году, пузыря доткомов в 2000 году и трагедии 11 сентября в 2001 году.

Это вселяло уверенность: казалось, что центробанк способен справиться с любым шоком. А пока сохранялся большой разрыв между доходностью безопасных и рискованных активов, не разумно ли поощрять финансовые эксперименты – даже если они временами перерастали в безрассудство?5

«Только в отлив, – говорил инвестор Уоррен Баффет, – видно, кто плавал без одежды»6. Уверенность центробанков и энтузиазм правых правительств в дерегулировании привели к тому, что относительно небольшой кризис оказался опасно близок по масштабам Великой депрессии. Это стоило «глобальному Северу» утраты половины десятилетия экономического прогресса.

К 2007 году почти никто из влиятельных людей «глобального Севера» не ожидал серьезного финансового кризиса. Последний раз здесь нечто подобное происходило в 1930-х годах. И память о Великой депрессии долго сдерживала чрезмерные заимствования и не давала им достичь масштабов, которые сделали бы систему уязвимой перед цепью банкротств и массовой паникой. Только когда ушло поколение, помнившее тот крах, ограничения стали исчезать.

После Второй мировой войны крупные кризисы на Севере случались редко. Правительства поддерживали полную занятость, чтобы избежать банкротств и цепной реакции. Один из заметных спадов (1974–1975) был вызван ближневосточным конфликтом и последующим нефтяным шоком. Второй (1979–1982) был сознательным решением, когда ФРС под руководством Пола Волкера решила остановить инфляцию.

Да, в Западной Европе после 1982 года безработица оставалась высокой. Но большинство считало, что причина в излишней приверженности социал-демократическим принципам, мешавшим рынку7. И да, Япония с начала 1990-х годов переживала дефляцию, но страну к тому моменту уже давно считали исключением, из которого не следует извлекать общие уроки8. В США сохранялось ощущение, что неолиберальный путь оправдан, основа процветания прочна, а риски незначительны и легко управляемы. В 2007 году не было ни ощутимой инфляции, ни войны на Ближнем Востоке, способной нарушить поставки нефти. Более того, зависимость от ближневосточной нефти в целом уменьшилась.

Хотя предостережения все же звучали. В 2005 году, на ежегодной конференции ФРС в Вайоминге, экономист и будущий глава Резервного банка Индии Рагхурам Раджан представил доклад, в котором говорил не столько о надвигающемся крахе, сколько о глубокой «неопределенности», как ее понимал экономист из Чикагского университета Фрэнк Найт9. Финансовая система стала настолько непрозрачной, что никто не видел реальных рисков. Работу Раджана встретили вежливо, но почти все (кроме бывшего заместителя председателя ФРС Алана Блиндера) раскритиковали его за излишнюю тревожность. Считалось, что поводов для беспокойства нет. Все было так же прочно и надежно, как и раньше.

Они, конечно, ошибались. С ростом рынка деривативов стало невозможно точно определить, кто несет убытки. Это подорвало доверие: в условиях кризиса никто не мог быть уверен, что его партнер по сделке платежеспособен. Это равносильно тому, чтобы закрасить лобовое стекло автомобиля черной краской. И вот мировая экономика врезалась в стену, а ее «водителям» оставалось лишь запоздало надеяться, что подушка безопасности сработает.

Аксель Вебер, возглавлявший центральный банк Германии (Deutsche Bundesbank) в середине 2000-х годов, в 2013 году рассказал поучительную историю10. Банк Deutsche Bank, существовавший почти полтора века и считавшийся одним из крупнейших коммерческих банков мира, часто путали с Deutsche Bundesbank, так как названия звучат похоже. Из-за этого Вебер однажды оказался на заседании комиссии с руководителями ведущих коммерческих банков. Там обсуждали, как выгодно работают с деривативами: покупают ипотечные кредиты, объединяют их, делят денежные потоки на «рискованные» и «безопасные» части, а затем продают. Рисковые – тем, кто готов дерзнуть ради прибыли, безопасные – тем, кто выбирает стабильность. Все выглядело очень прибыльно. Банкиры уверяли: пока их модели достаточно точны, чтобы отделять риск от надежности, стратегия будет работать. Да и переживать не о чем – все производные инструменты они давно продали.

Но Вебер встал и напомнил, что, как глава регулятора, он видит полную картину. Двадцать крупнейших коммерческих банков были не только главными продавцами секьюритизированных продуктов, но и их крупнейшими покупателями. Он сказал: «Система у вас не диверсифицирована». Каждый банк отдельно не рисковал – ведь он продавал инструменты, созданные по своим моделям. Но покупали их другие крупные банки, опираясь на присвоенные этим продуктам рейтинги AAA[122] и не задумываясь, насколько достоверны чужие расчеты.

У банков не было привычки задаваться вопросом: действительно ли активы, которые мы покупаем, соответствуют заявленному качеству? Все знали, что рейтинги AAA порой получали ценные бумаги, в