Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

С начала 1990-х годов мировая промышленность, которая раньше концентрировалась в странах «глобального Севера», начала стремительно расползаться по миру. Революционно новые каналы связи превратили локальные производственные кластеры в глобальные цепочки добавленной стоимости. А разница в зарплатах между Севером и Югом сделала это крайне выгодным. За одно поколение производство стало одновременно и высокотехнологичным, и низкооплачиваемым.

По словам Болдуина, новая логика глобального производства после 1990 года все больше определялась графиком «веселой улыбки»: уровень высокий – в начале и в конце, низкий – в середине. То есть много ценности достигается в начале за счет использования ресурсов и, что еще важнее, промышленного дизайна и в конце за счет маркетинга, брендинга и диссеминации, а середина – само производство и сборка – дает меньше прибыли. Картина получалась пестрая. Какие-то регионы выиграли, другие – нет. Те, у кого уже были прибыльные ниши, могли их потерять. Те, кто не успел встроиться в новые цепочки, оставались в стороне.

Хотя я и сказал, что «второе разукрупнение» перенесло производство на «глобальный Юг», это не совсем так. Многие из новых промышленных центров, например Южная Корея, Япония и Тайвань, теперь считаются частью «глобального Севера». Производственные мощности отправились в некоторые районы Китая – в дельту Жемчужной реки, Шанхай, Пекин и на побережье, но не во внутренние области. В Индии – главным образом в Махараштру и Карнатаку, но не в Уттар-Прадеш. Также они появились в Индонезии, Таиланде и Малайзии, а сейчас формируются во Вьетнаме. А в Европе – в Польше, из-за близости к Германии, чьи компании выиграли от дешевой рабочей силы под боком. Производство пришло и в Мексику, хотя в меньшей степени, чем ожидали после подписания в 1990-х годах Североамериканского соглашения о свободной торговле (NAFTA). А дальше? Ничего особенного. Мировая производственная цепочка охватила только избранные регионы. Нужно было, чтобы местных производителей пригласили присоединиться. И хотя знания можно передавать по интернету, доверие требует личного общения. Возможно, авиасообщение и международные гостиницы стали главной инфраструктурой новой волны глобализации.

Непрекращающаяся борьба за то, кто и сколько получит, принесла мировой торговле огромные выгоды. В 1870 году более 80% людей жили менее чем на два доллара США в день. К 1914 году их доля снизилась до 72%, к 1950 году – до 64%, к 1984 году – до 40%. К 2010 году эта категория населения составила только 9%. И во многом благодаря результатам гиперглобализации.

Но все еще половина населения Земли живет менее чем на шесть долларов США в день. И это не тот случай, когда весь мир плоский. Без контейнерных терминалов, надежного транспорта, электричества, хороших дорог и доверия к судам – вы вне глобальной торговой системы, которая за бесценок перевозит элитные стиральные машины немецкого производства с вестфальских заводов на калифорнийские склады. Если ваш завод не может загрузить контейнер, если деньги на инфраструктуру разворованы, если ваши предприниматели не могут запустить масштабное производство без коррупции – вы вне игры. Чтобы участвовать в глобальной торговле, нужно, чтобы почти все – инфраструктура, государственное управление, репутация – работало без сбоев. А для полноценного включения в гиперглобализацию вам нужны авиалинии и гостиницы, чтобы международные фирмы могли наладить связи.

Тем не менее к 2010 году технологический потенциал мира был в 20 раз выше, чем в 1870 году, и более чем вдвое выше, чем в 1975 году. Да, демографический рост продолжался, и мир находился на пути к стабильной численности населения 9–10 миллиардов к 2050 году, но в некоторых регионах сдерживающие факторы еще не включились. Да, ресурсы оказались под давлением, и производительность на человека выросла не в 20, а в девять раз. И да, развитие сопровождалось созидательным разрушением, и многие ощущали, что рынок у них что-то отнял или не дал заслуженного, в то время как другим перепало слишком много.

ВОЗМОЖНО, гиперглобализация и означала, что в странах «глобального Юга» появилось немало промышленного производства. Но одновременно она означала, что этот же объем исчез из стран «глобального Севера». При этом размеры производства на Севере не обязательно уменьшились – даже если его доля упала, в абсолютных цифрах оно все равно росло. Однако доля рабочих мест в промышленности на Севере сокращалась. Сначала это происходило постепенно, но к концу двадцатого века все быстрее.

После 1970 года в промышленно развитых странах стало меньше низкоквалифицированных рабочих мест. Спрос на работников без высшего образования тоже снизился. В разных странах это проявилось по-разному. В Западной Европе выросла безработица (особенно среди мужчин), а в США начала падать реальная зарплата для работников без квалификации (опять же, в первую очередь мужчин).

И левые, и правые объясняли это гиперглобализацией – особенно ростом импорта из развивающихся стран. Но это не совсем так. Взглянем, например, на США с 1970 по 1990 год, когда и появилось мнение, что импорт отнимает у американцев хорошие рабочие места. За это время импорт вырос с 6 до 12% ВВП. Но относительная средняя зарплата в странах, откуда шел импорт, выросла с 60 до 80% от американского уровня. То есть импорт все так же поступал из стран с более низкими доходами, но этот разрыв становился меньше. Давление на американский рынок труда почти не менялось.

Да, в некоторых регионах США рабочие действительно теряли работу из-за конкуренции со стороны других стран. Но так было всегда, начиная как минимум с 1870 года. Это часть процесса «созидательного разрушения» в рыночной экономике. Но люди, лишившиеся работы, нередко воспринимали это как нарушение своих поланьевских прав. Но среди тех, кто терял, были и те, кто выигрывал. И до 1980 года это не приводило к сильному классовому перекосу на «глобальном Севере».

Пример – мой дед, Уильям Уолкотт Лорд, родившийся в Новой Англии в начале двадцатого века. Во время Великой депрессии его семейная компания Lord Brothers Leather из Броктона обанкротилась. Тогда он с братьями переехал в южный Париж, штат Мэн, где зарплаты были ниже. Рабочие в Броктоне остались без работы и без перспектив. Но в более бедном Южном Париже люди получили шанс на стабильную занятость на обувной фабрике – до тех пор, пока ее не закрыли в 1946 году из-за конкуренции и спада после Второй мировой войны.

Период после Второй мировой часто воспринимается как относительно стабильный, но в реальности рабочие места в промышленности и строительстве активно перемещались. В 1943 году в США 38% несельскохозяйственной рабочей силы было занято в промышленности – из-за высокого спроса на военную продукцию. После войны этот показатель снизился до 30%.