Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

при несчастье, – стали менее доступными в 2010 году по сравнению с 1979 годом. При этом изменилась и символика успеха. Например, в социал-демократическую эпоху успешный представитель среднего класса мог встретить, скажем, главу American Motors, будущего губернатора Мичигана и министра жилищного строительства и городского развития (HUD) Джорджа Ромни, живущего в большом, но обычном доме в пригороде Мичигана, ездящего на компактном Rambler – машине, которую производила его компания. А в неолиберальную эпоху такой же человек, встретив его сына – главу инвестиционной компании Bain, губернатора Массачусетса и будущего сенатора Митта Ромни, – узнал бы, что у него семь домов по всей стране, причем некоторые из них – роскошные особняки. И один, в Ла-Джолле, даже был оборудован лифтом для автомобилей. Хотя и стало материальных благ больше, сама по себе растущая пропасть в уровне жизни может вызывать у людей чувство, будто они сами стали меньше.

Французский экономист Тома Пикетти популяризировал понимание разительных различий между тем, как работала экономика на «глобальном Севере» до Первой мировой войны, и тем, что стало с ней после Второй29. В Первом позолоченном веке богатство в основном передавалось по наследству, богатые доминировали в политике, а экономическое, расовое и гендерное неравенство было крайне высоким. После Второй мировой все изменилось. Доходы росли, богатство зарабатывалось, политическая сцена принадлежала среднему классу, а уровень экономического неравенства снизился (до таких же результатов в вопросах расового и гендерного неравенства было еще очень далеко). Казалось, что наступила новая эра.

А потом все снова изменилось.

Главная мысль Пикетти в том, что нечему было удивляться. В капиталистической системе считается нормой, когда богатство распределяется неравномерно и передается по наследству. Обычно и то, что состоятельные элиты используют свою власть, чтобы укрепить свое положение. И это мешает росту. Высокие темпы развития, как в 1945–1973 годах, требуют «созидательного разрушения», но разрушает оно прежде всего активы элит, а им это невыгодно.

Почему неолиберальная эпоха оказалась такой продолжительной? Она указала на то, что социал-демократия исчерпала себя и больше не ведет к утопии. Она обещала сделать лучше. Но не сделала – на деле же она принесла рост богатства верхушки за счет снижения налогов, падение роли профсоюзов и ошеломляющую по своим масштабам стагнацию зарплат. Почему же несостоятельность неолиберализма не привела к новому повороту?

Я думаю, все продлилось потому, что Рональд Рейган выиграл холодную войну. Или, точнее, потому, что холодная война закончилась вскоре после его президентства и в массовом восприятии это стало его заслугой. Не только правые продолжали продавать неолиберализм, несмотря на его провалы.

Если оглянуться на реальный социализм – сегодня, в 1990-х или даже в 1970-х, – главное, что бросается в глаза, это насколько неизбежными были его разложение и упадок. Немецкий социолог Макс Вебер предвидел, как будет развиваться история большевистского режима. Он изучал бюрократию в древних обществах, таких как Китай и Египет, и отмечал: если она укореняется, то не исчезает. Не будет марксистского «увядания» государства, будет его разрастание и командная система.

Роза Люксембург в 1918 году писала еще точнее и мрачнее:

«Без всеобщих выборов, без неограниченной свободы печати и собраний, без свободной борьбы мнений жизнь угасает в каждом общественном учреждении <..> Остается только бюрократия. <.. > Несколько десятков партийных лидеров, обладающих неиссякаемой энергией и безграничным опытом, руководят и правят <..> Элита рабочего класса время от времени приглашается на собрания, где она должна аплодировать речам вождей и единогласно поддерживать предлагаемые резолюции <.. > Такие условия неизбежно приводят к огрублению общественной жизни: покушениям, расстрелам заложников и т. д.»30.

Однако и Вебер, и Люксембург предполагали, что социалистическая бюрократия будет эффективной, хотя и антипредпринимательской. Вебер считал ее рациональной и организованной, Люксембург – жестокой. Но никто не ожидал ни пустых полок, ни тотальной неэффективности, ни ключевой роли коррупции и блата. Никто не предполагал, что после падения «железного занавеса» страны бывшего соцлагеря окажутся в среднем лишь на одну пятую так же благополучны, как государства, избежавшие социалистических экспериментов.

Многие за пределами СССР, включая марксистов вроде Пола Суизи, были уверены, что государственное планирование окажется эффективнее рыночной экономики. Даже те, кто опасался разрушительного потенциала ленинского социализма, верили, что СССР обгонит Запад по общему объему производства и производству на душу населения. Пол Самуэльсон, американский экономист, не разделявший коммунистических взглядов, в своем учебнике в 1948 году предсказывал, что Советский Союз обойдет США по уровню ВВП на душу населения задолго до 2000 года.

Но все оказалось иначе. После 1991 года стало ясно: СССР и его союзники были действительно бедны. Их неэффективность в распределении потребительских товаров оказалась порождена силами, которые также породили грубую неэффективность в распределении инвестиций. Поэтому вместо высокотехнологичных заводов оказалась пустота. СССР добился прогресса в некоторых областях: к 1960-м годам приблизился к странам «глобального Севера» по уровню здравоохранения, образования и продолжительности жизни. В 1970-х годах построил мощную армию, равную американской, но потратил на это 40% национального дохода, против 8% в США.

И экономические неудачи были огромными. Рост производства ограничивался в основном сталью, машинами и военной техникой. Коллективизация сельского хозяйства провалилась: точное число погибших неизвестно, но, вероятно, оно исчисляется миллионами. Темпы роста советской экономики не впечатляли на мировом уровне.

Покойный Егор Гайдар, советский экономист и политик, часто рассказывал о провале советской индустриализации на примере зерна и нефти. По его словам, видные коммунистические экономисты Николай Бухарин и Алексей Рыков предупреждали Сталина, что в стране с крестьянским населением силовое изъятие зерна приведет к гражданской войне. Но Сталин настоял на своем. В 1950-е годы Никита Хрущев пытался справиться с последствиями деятельности отсталого сельского хозяйства, созданного Сталиным. В 1950 году он писал, что за последние 15 лет урожай зерна не вырос, зато стремительно росло городское население. Хрущев запустил масштабные проекты по расширению посевных площадей, но план провалился. В 1963 году СССР сообщил союзникам, что не сможет больше поставлять им зерно и начал покупать его на мировом рынке31.

Возможно, крах советской экономики был отложен на десятилетие благодаря более чем трехкратному росту мировых цен на нефть в 1970-х годах, в эпоху восхождения ОПЕК. По мнению Гайдара, начало конца было положено в конце 1985 года, когда Саудовская Аравия решила увеличить добычу нефти и обрушить цены, чтобы сдержать Иран. Это поставило Советский Союз в затруднительное положение: он не мог заработать достаточно денег для закупки зерна. В 1986 году пришлось брать кредиты, но к 1989 году попытка организовать крупный банковский кредит провалилась. Тогда начали договариваться напрямую с западными правительствами о политически мотивированных займах.

Это стало признанием промышленного банкротства СССР: при низких ценах на нефть режим мог прокормить население, лишь