Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

курса. Напротив, неолиберализм стал новой нормой, в том числе среди левоцентристов. Не Рональд Рейган, а Билл Клинтон заявил, что «эра большого правительства закончилась»20. Не Маргарет Тэтчер, а Барак Обама призвал к жесткой экономии, когда уровень безработицы превысил 9%: «Семьи по всей стране затягивают пояса и принимают трудные решения <..> Федеральное правительство должно сделать то же самое»21. Именно Клинтон пообещал «положить конец системе социального обеспечения, какой мы ее все знаем»22. Именно британский премьер-министр Тони Блэр подхватил идею Тэтчер о том, что политика лейбористов слишком ориентирована на профсоюзы23. В США демократы и республиканцы спорили не о том, нужно ли приватизировать социальное обеспечение, а как это сделать24. Государственные инвестиции в США сократились с 7 до 3% национального дохода. Вместо госфинансирования науки и гарантий закупок новые технологии должны были развиваться за счет венчурного и других форм частного капитала. Вместо программ поддержки – вера в образование как замену пособиям. Сделать больше – значит вернуться к устаревшему социал-демократическому командно-административному управлению, которое якобы уже продемонстрировало свою несостоятельность.

Но социал-демократия работала в 1960-х и 1970-х годах. И неолиберализм в 1980-х годах оказался не лучше в обеспечении роста и гораздо хуже в обеспечении справедливости. Что же произошло?

Центристы и левые неолибералы считали, что можно достигнуть целей социал-демократии с помощью более эффективных, ориентированных на рынок средств. Рынок, как справедливо подчеркивал Фридрих фон Хайек, способен генерировать и реализовывать решения, которые не может предложить ни один центр планирования. Левые неолибералы поддерживали этот подход там, где это было эффективно.

Кроме того, в стране продолжало существовать «большое правительство», даже несмотря на заявления Билла Клинтона о завершении его эпохи. На деле в США оставались сильные государственные программы и меры, которые, по сути, стимулировали рост. Это – образование (особенно среднее для женщин), ускорившее демографический переход; политика, позволявшая отечественным компаниям легче осваивать ключевые промышленные технологии; простота и прозрачность административных процедур; развитая транспортная и коммуникационная инфраструктура. Все то, что делает государство эффективным и что может обеспечить только оно. Левые неолибералы надеялись, что с опорой на рынок и при сокращении роли сильного правительства удастся восстановить быстрый экономический рост и создать устойчивую центристскую коалицию. Тогда можно было бы заняться вопросами справедливости: ведь одинаковое отношение к людям в неравных условиях тоже несправедливо.

Правый неолиберализм был гораздо жестче. В нем рост неравенства рассматривался не как ошибка, а как особенность. Считалось, что лучшие 0,01% – как предприниматели и лидеры – заслуживают не 1%, а 5% национального дохода25. Они заслуживали власть распоряжаться временем и усилиями других людей, что приносило им в сотни и тысячи раз больше среднего дохода26. Даже налоги на наследство воспринимались как аморальные. Этот возрожденный псевдоклассический полулиберализм искренне поддержала финансируемая богатыми сеть аналитических центров и псевдообщественных движений. («Только не говорите, что вы выступаете от имени народа, – сказал мне однажды министр финансов Ллойд Бентсен. – Я уже достаточно старый, чтобы отличить настоящую инициативу от астротурфа»[116].) Их главная идея: социал-демократия была огромной ошибкой. И если бы только правительства всего мира избавились от нее, мы могли бы быстро создать утопию. Кто способен – преуспеет, кто нет – получит по заслугам!

Но даже несмотря на очевидный ее провал, вера в эту систему не исчезла.

На мой взгляд, это похоже на религиозное упорство последних царей Иудеи в конце эпохи Первого Храма. Израильское царство уже было завоевано ассирийцами, они сровняли города с землей, а элиту вывезли в ассирийскую столицу Ниневию. И иудейские цари искали иностранных союзов, особенно с Египтом. Но пророки предупреждали, мол, «не доверяйте ни своим мечам, ни мечам союзников, поклоняющихся чужим богам! Верьте в Бога! Его сильная рука защитит вас!» А когда армия царей проиграла, пророки говорили: вы проиграли, потому что молились недостаточно сильно. И требовали молиться еще усерднее27.

Впрочем, неолиберальный поворот действительно был очень успешен – для верхушки. Доходы и богатство самых обеспеченных росли очень быстро. И они трубили об этом во всеуслышание. А те, кто голосовал за этот курс, надеялись: рынок и им даст шанс. И многие из них – больше половины – верили, что это возможно.

ЭРА НЕОЛИБЕРАЛЬНОГО ПОВОРОТА выполнила лишь одно из своих обещаний: она действительно увеличила долю богатых в распределении национального дохода.

Мы уже отмечали, что настоящий американский высший класс – это 0,01% домохозяйств. Их доходы превышают средний уровень в 100–500 раз. Следующие 0,99% зарабатывают в 8–17 раз больше среднего. За ними идут еще 4% – они получают в 3,25–4,25 раза больше. Доходы следующих 5% (остаток от верхней десятки) не изменились. А вот доля дохода у всех, кто ниже, только сокращалась.

Эти данные относятся не к конкретным людям, а к позициям в общем распределении доходов. Кроме того, с возрастом доходы обычно растут. А в 2010 году «пирог» на душу населения стал заметно больше, чем в 1979 году: реальные средние доходы выросли почти вдвое. Многие товары с реальной потребительской ценностью стали очень доступными. И это тоже важно. Обычно, например, бытовой прибор вроде блендера стоит потребителю вдвое меньше той пользы, которую тот от него получает: половина ценности – это издержки производства, а вторая – потребительская выгода. В сфере нематериальных товаров, характерных для информационной эпохи, это соотношение может быть пять к одному или даже выше.

Тема роста неравенства требует некоторых уточнений. Например, в 1979 году домашние кондиционеры имелись у 55% американских домохозяйств, а к 2010 году – уже у 90%. Стиральные машины – сначала у 70%, затем – у 80%. Сушилки – у 50%, потом – у 80%. В 1979 году микроволновки имелись у 5%, в 2010 году – у 92%. Компьютеры и планшеты выросли с нуля до 70%, мобильные телефоны – до более чем 95%, смартфоны – до более чем 75% домохозяйств28. В 2010 году рабочий и средний классы Америки действительно жили богаче, чем в 1979 году. Но в эпоху неолиберализма США прекратили инвестировать в рост уровня образования, в инфраструктуру и в механизмы, которые обеспечивали приток сбережений в частные инвестиции. Производительность продолжала расти, хоть и вдвое медленнее, чем во времена «Славного тридцатилетия». Равномерного роста больше не было. Но в целом он сохранялся, а темпы увеличения доходов были сопоставимы с периодом 1870–1914 годов. Люди из 1913–1938 годов растрогались бы от такого прогресса.

Тем не менее многие вещи, которые раньше считались признаками среднего класса – удобный путь до работы, отдельный дом в хорошем районе, возможность устроить детей в достойный колледж и оплатить его, надежная медицинская страховка, которая не обанкротит