Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

предсказателя. Все это время я был глубоко и эмоционально вовлечен в процесс, поэтому участие в нем попеременно то помогало лучше понимать происходящее, то, наоборот, мешало. С этого момента книга становится и спором с моим молодым «я», и внутренним диалогом. Историк должен стремиться понимать, а не осуждать. Я стараюсь, но в описании событий после 1980 года не думаю, что мне удастся оставаться полностью беспристрастным.

После Второй мировой войны (а точнее, в 1938–1973 годах в Северной Америке и в 1945–1973 годах в Западной Европе) наступило очередное экономическое Эльдорадо – новый этап подъема, даже более стремительного, чем в 1870–1914 годы. Социал-демократия приносила результаты: если созидательное разрушение отнимало вашу работу, находилась другая, иногда даже лучше. А быстрый рост производительности труда обеспечивал доход выше, чем у людей с такими же достижениями и навыками в прошлом. И если район, где вы жили, вам не нравился, можно было просто купить машину и переехать в пригород – особенно если вы были белым мужчиной на «глобальном Севере».

И к 1973 году уверенность человечества в будущем оставалась высокой, несмотря на угрозу, что холодная война может стать «горячей». Для здравомыслящих людей любая мысль о том, что эта прогрессивная экономическая система стремительно растущего благосостояния может сломаться, снова казалась аберрантной и скандальной. В странах «глобального Севера» к этому моменту люди в среднем жили в два – четыре раза лучше, чем их родители. В США обсуждали, как справиться с вызовами цивилизации изобилия, описанными Кейнсом в лекции «Экономические возможности для наших внуков»2, на пятьдесят лет раньше указанного им срока. Дымовые трубы и смог больше не считались признаками процветания, а стали проблемой. Это было время «Озеленения Америки» и расширения человеческого сознания. Время, когда буржуазные добродетели тяжелого труда и бережливости теряли прежнюю ценность, уступая место другим жизненным приоритетам.

Даже если все не разваливалось, то центр точно не выдерживал. Произошел отход от социал-демократии 1945–1973 годов и резкий разворот к неолиберализму. Уже к 1979 году культурная и политическая энергии сместились «вправо». Многие решили, что социал-демократия зашла слишком далеко и потерпела неудачу. Требовалась корректировка курса.

Почему так вышло? На мой взгляд, главной причиной стали завышенные ожидания. За тридцать лет устойчивого роста жители «глобального Севера» привыкли к стабильному увеличению доходов и равному их распределению – по крайней мере, для белых. Они ожидали, что уровень жизни продолжит расти прежними темпами, и не терпели задержек. А как только рост начал замедляться, они стали требовать перемен.

Карл Поланьи умер в 1964 году в Торонто3. Если бы его слушали внимательнее, то, возможно, услышали бы предупреждение, что успешное управление может привести к затуханию ожесточенных идеологических споров. Люди, говорил он, хотят уважения своих прав. Растущее год от года благосостояние может на время заменить это чувство, но не навсегда. Равенство тоже имеет оборотную сторону: многим важно ощущение, что они заслужили свой успех. А еще – чтобы к тем, кто «ниже» их, не относились как к равным. Иначе это может восприниматься как величайшее нарушение их собственных поланьевских прав.

По мере привыкания к быстрому росту люди становились более требовательными. Объем благ, необходимых для успокоения порожденных созидательным разрушением тревог, только увеличивался. Государства и экономики конца 1970-х годов не смогли обеспечить такой уровень. Поэтому начался поиск новых решений.

Как бы вы ни относились к Бенито Муссолини, Владимиру Ленину и другим, в начале двадцатого века они хотя бы предлагали свежие идеи. Они были очень креативны. А вот в конце 1970-х годов идеологический «ассортимент» почти целиком выглядел устаревшим. Левые приводили происходящее в брежневской России и постмаосистском Китае в качестве примеров успеха4. Правые настаивали, что экономика при Гувере до 1932 года шла в нужном направлении, а «Новый курс» и вся социал-демократия оказались большими ошибками.

Но общее ощущение было таким: нужна была реформа, нужно было выбрать хоть что-то.

Одной из причин единодушного запроса на перемены стало резкое замедление роста производительности труда и реальных доходов после 1973 года в Европе, США и Японии5. Отчасти это объяснялось переходом к более экологичной экономике. Однако на улучшение экологии требуются десятилетия. Энергия и ресурсы, направленные на производство экологически более чистой продукции, перестали приносить доходы и прибыль. Отчасти два нефтяных кризиса 1973 и 1979 годов вынудили бизнес менять подходы: производить энергоэффективнее и гибче, чтобы справиться с колебаниями цен на энергоносители. Отчасти это было связано и с истощением запаса полезных решений – особенно в Японии и Европе, где послевоенное «догоняющее» развитие подошло к концу. Новое послевоенное поколение бэби-бумеров, выходившее на рынок труда, было не так просто сделать продуктивным6. Все эти причины сыграли свою роль, но в какой степени каждая – до сих пор не ясно. Факт остается фактом: социал-демократическое обещание постоянного процветания осталось невыполненным.

К замедлению экономического роста добавилась еще и инфляция. Не катастрофическая, как после Первой мировой войны, но стабильно высокая – 5–10% в год. Медленный рост производительности означал, что для того, чтобы зарплаты увеличивались прежними темпами, цены должны были расти еще быстрее. В 1966–1976 годах инфляция стала привычной. Бизнес, профсоюзы, рабочие и потребители ожидали, что цены и зарплаты будут расти минимум так же, как в прошлом году, а скорее всего – быстрее. Так возник замкнутый круг стагфляции. Чтобы остановить инфляцию, нужно было бы снизить занятость. А чтобы сохранить полную занятость, приходилось мириться с ростом цен.

После Войны Судного дня в 1973 году арабские страны ввели нефтяное эмбарго против США и Нидерландов, тем самым дестабилизировав рынок. ОПЕК осознала свое влияние, и удержание высоких цен вызвало глобальную рецессию7. Более того, дорогая нефть заставила экономику переключиться с роста производительности на энергосбережение. Это означало, что часть рабочих мест исчезла навсегда, а многие так и не появились. Инфляция усилилась.

Трехкратный рост цен на нефть стал не просто разовым скачком, а источником постоянного давления. Люди начали воспринимать прошлогоднюю инфляцию как ориентир на будущее8. Никто из тех, кто мог бы остановить ее, не спешил вмешиваться: затраты на борьбу были бы слишком высокими – заводы простаивали бы, рабочие теряли работу. Политики предпочитали сосредоточиться на решении энергетических проблем, поддержке экономики и предотвращении еще более глубокой рецессии.

Эта инфляция была настоящей головной болью, и правительствам было чертовски трудно с ней справиться. Единственным способом сдержать инфляционные ожидания становилось запугивание работников и бизнеса: спрос на рабочую силу должен был быть настолько слабым, чтобы люди боялись просить повышения зарплаты, чтобы не потерять работу. А общие расходы в экономике нужно было так снизить, чтобы компании не решались поднимать цены. Чтобы инфляция оставалась стабильной, экономика