Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

выше, чем в первой половине двадцатого века. Это привело к беспрецедентному росту производства на душу населения. Уже к 1955 году производительность труда во Франции и ФРГ превзошла показатели 1913 года15.

Один из факторов столь быстрого роста – высокие темпы инвестиций, почти в два раза выше, чем перед Первой мировой войной.

Росту также способствовал европейский рынок труда, где удалось добиться удивительного сочетания полной занятости и очень незначительного повышения зарплат при росте производительности.

Историк экономики Чарльз Киндлбергер объяснял это гибкостью предложения незанятой рабочей силы: трудовые ресурсы приходили из сельской местности развитых стран, а также южных и восточных окраин Европы. Это дисциплинировало профсоюзы, которые могли бы иначе агрессивно требовать завышенных зарплат. Немалую роль играла и память о нестабильности между двумя войнами. Консерваторы помнили, что попытки свернуть социальные программы привели к поляризации общества и подрыву стабильности, что в конечном итоге проложило дорогу фашизму. Левые же помнили другую сторону той же истории. И те и другие могли утверждать, что политическое бездействие привело к экономическому застою. Обе стороны считали, что сначала нужно повышать производительность, а уже потом – перераспределять доходы16.

По мере смены поколений и автоматизации производства в странах индустриального ядра промышленность должна была становиться все более уязвимой для конкуренции из стран с более дешевой рабочей силой. Если Генри Форд смог перестроить производство под неквалифицированных рабочих, то что мешало сделать то же самое, но за пределами США?

Производство действительно начало мигрировать из богатого промышленного ядра в бедную периферию. Но в первые послевоенные десятилетия это происходило постепенно. Причинами были риски политической нестабильности в новых регионах и выгода от размещения производства в промышленном центре, рядом с другими предприятиями и специалистами, особенно в технически сложных отраслях. Близость к поставщикам, электросетям и квалифицированным кадрам имела ключевое значение.

Такие факторы были особенно важны для новых, развивающихся отраслей. Компании, как правило, размещались рядом с производителями оборудования из-за значительных преимуществ обмена опытом и обратной связи. Это позволяло быстрее адаптировать технологии и использовать квалифицированную рабочую силу. Но по мере того как отрасли достигали технологической зрелости, они становились все более статичными, а их бизнес-модели начинали ориентироваться на минимальные издержки. Именно на этом этапе бизнес, как правило, и перемещался на периферию мировой экономики.

ПОСКОЛЬКУ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЯ БЫЛА формой демократии, именно избиратели решали, с каким неравенством доходов и богатства они готовы мириться. Они могли голосовать за более или менее прогрессивные налоги, могли расширять или сокращать доступ к общественным благам, могли усиливать или ослабевать поддержку малоимущих. Но, по сути, система исходила из того, что всеобщее перераспределение полезно для всех, поскольку каждый хочет быть застрахован от бедности. При этом важно сохранять стимулы для максимизации производства. Однако вся сложность заключалась в том, что баланс между страхованием от рисков и мотивацией к производству – это вопрос как политики, так и здравого смысла. Везде, где укоренялась социал-демократия, она стремилась к программам, обеспечивающим умеренное перераспределение доходов и нацеленным при этом на утилитарное благо большинства.

Именно поэтому она была мощной политической силой. Но возникали проблемы. Возможно, именно это привело к гибели социал-демократии и переходу к «неолиберализму». Все чаще звучали аргументы, что экономика должна управлять обществом, а не служить ему. Усилия социал-демократии защитить поланьевские права воспринимались как бремя, сдерживающее рост и не приводящее к справедливости, потому что льготы уравнивают тех, кого уравнивать не следует.

Возможно, в основе лежит почти врожденное отвращение человека к даже полуцентрализованному распределению. Мы воспринимаем общество как систему взаимных обменов. И согласны, что всем было бы гораздо лучше, если бы мы делали что-то друг для друга, а не требовали, чтобы люди справлялись сами. Нам приятно и получать, и давать, но при этом не хочется чувствовать себя зависимыми и неполноценными или обманутыми и использованными. Мы также осуждаем тех, кто кажется вечным «получателем» и ничего не отдает взамен17.

При этом не всегда ясно, кто дает, а кто получает. Разве матери-одиночки не делают тяжелую и невероятно ценную работу, воспитывая следующее поколение, чьи налоги пойдут на наше социальное обеспечение? Или же они – иждивенки, которые пользуются системой, потому что это проще, чем найти работу? Или ростовщик, простивший часть процентов, но удерживающий основной долг и вторую половину процентов, благодетель или эксплуататор?

Социал-демократия исходит из идеи, что все граждане равны, а неравенство допустимо только по уважительным причинам. В рыночной системе такая причина – необходимость стимулировать экономический рост, вознаграждая мастерство, трудолюбие и инициативу, даже если при этом неизбежно вознаграждается еще и везение.

Но что происходит, когда одни считают себя выше других по рождению, образованию, цвету кожи, религиозной принадлежности или другим признакам? А как быть с теми, кто получает пособия не потому, что им не повезло, а просто потому, что они не захотели работать?

Пока экономика растет и занятость стабильна, эти вопросы можно отложить. Но как только рост замедляется, страх перед нахлебниками усиливается. Именно этот страх стал одной из причин краха социал-демократии и поворота к неолиберализму.

Пока социал-демократические государства стремились к равенству через перераспределение доходов, они занялись и другой, куда более странной деятельностью. Во многих странах, как в развитых, так и в развивающихся, социал-демократические правительства – даже самые антикоммунистические из них – вбили себе в голову, что именно они должны управлять бизнесом.

Хороший пример – британское правительство при премьер-министре Клементе Эттли, сменившем Уинстона Черчилля после Второй мировой войны. В конце 1940-х годов оно национализировало Банк Англии, железные дороги, авиакомпании, телефонную связь, добычу угля, производство электроэнергии, междугородние перевозки, металлургию и газоснабжение. Хотя формально цель коммерческой рентабельности сохранялась, на деле ее добивались уже не так настойчиво – особенно если это могло привести, например, к закрытию предприятий.

Сейчас кажется странным, что социал-демократы так настаивали на том, чтобы государство производило товары и услуги. Они не просто распределяли ресурсы или регулировали цены и качество, а именно производили. В середине двадцатого века во всем мире господствовало убеждение, что важнейшие отрасли экономики должны принадлежать государству. Даже сегодня огромные госпредприятия – в том числе железные дороги, больницы, школы, электростанции, сталелитейные и химические заводы и угольные шахты – все еще существуют.

Ни одна из этих сфер никогда не входила в сферу компетенции правительств. Предприятия вроде больниц и железных дорог должны работать эффективно, извлекая максимум пользы из имеющихся ресурсов. А логика государственной деятельности иная – это попытка сбалансировать конфликтующие интересы. Поэтому госпредприятия – от британских угольных шахт до нефтедобывающих монополий в развивающихся странах – в целом неэффективны и расточительны.

Некоторые национализируемые отрасли