Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

что нет причин считать ценовой сигнал (покупайте товар, если можете произвести его дешевле, чем за X долларов США) эффективнее количественного сигнала (произведите Y единиц товара)3. Но Рональд Коуз из Чикагского университета подчеркивал главное достоинство рыночной экономики: фирмы могут выбирать между командно-административным управлением или системой рыночных контрактов4. При этом плохие решения наказываются рынком – убыточные компании исчезают, в отличие от госучреждений5.

Но чтобы идеи Хайека воплотились в реальность, нужно было соблюдение трех условий. Во-первых, Хайек должен был отстраниться от таких взглядов, как, например, у писательницы Айн Рэнд[111]. Успешный рынок требует конкуренции, а не монополий, управляемых технологическими и организационными визионерами6.

Во-вторых, Хайек должен был признать важность идей Джона Мейнарда Кейнса: рынок направляет ресурсы для использования эффективно только тогда, когда есть достаточный спрос и бизнес может стать прибыльным.

Кейнс в 1936 году с иронией писал, что его предложения по «расширению функций правительства», необходимых для регулирования «склонности к потреблению и [для] побуждения к инвестированию», могут показаться «ужасающим посягательством» на свободу. Но на деле они были «условием успешного функционирования индивидуальной инициативы». Без достаточного спроса, объяснял он, предпринимательство – игра в рулетку, где большинство проигрывает, и только «исключительное мастерство или необычная удача» позволяют обеспечить экономический рост. Но политика Кейнса создавала такие условия, при которых даже средний предприниматель мог рассчитывать на успех. В послевоенные годы бизнес понял, что Кейнс и его политика полной занятости не враги ему, а лучшие друзья7.

Третье условие – требовался идеологический союз Хайека с Карлом Поланьи. Хайек считал, что рыночная экономика – единственный способ обеспечить рост и процветание, но от нее нельзя требовать честности и социальной справедливости. Ведь она распределяет ресурсы не по заслугам, а по контролю над производством востребованных товаров.

Поланьи же утверждал, что люди верят в свое право на защищенную собственность, доход, соответствующий их усилиям и заслугам, и стабильную занятость. Но рынок может обеспечить эти ожидания, только если они пройдут тест на максимальную рентабельность. Можно закрыть глаза на некоторую несправедливость, когда экономика растет: я не получаю того куска пирога, который заслуживаю, но мой кусок – больше, чем получали мои мать и отец, потому что сам пирог стал больше. Тогда у правительства есть возможность смягчить удары по ожиданиям людей. Социал-демократия же должна была не только дать рынку работать, чтобы обеспечить рост и процветание, но и не позволить ему превратиться в то «рыночное общество», которое люди могли бы отвергнуть. Общество без стабильной занятости, с несправедливыми доходами людей и постоянно изменчивое под воздействием рыночных колебаний.

Это был хрупкий баланс. Но его достижение осложняла растущая инклюзивность – включение в экономику новых групп по классовому, расовому и гендерному признаку. Мужчинам-рабочим казалось, что их статус снижается и они теряют заслуженное уважение. Это усиливало их недовольство нарушением привычного порядка.

Но быстрый рост доходов и перспектив для будущих поколений компенсировал разрушение старых порядков. Таким образом, «глобальному Северу» удалось сохранить устойчивость в 1960–1970-х годах. А к 1975 году человечество стало в девять раз мощнее технологически, чем в 1870 году. Население выросло до 4 миллиардов – с 1,3 миллиарда в 1870 году, но из-за давления на ресурсную базу производительность возросла только в пять раз. К тому же ее распределение оставалось крайне неравномерным – как между странами, так и внутри них.

И все же система работала. Великая депрессия убедила американцев в необходимости этой новой модели. Олигархи Позолоченного века довели страну до кризиса (впрочем, не совсем ясно, как именно), и, как говорил Франклин Рузвельт, их нужно было сбросить «с высоких мест в храме нашей цивилизации»8. Великая депрессия также убедила бизнес, что ему необходима помощь активного правительства – без этого не получится добиться стабильной и полной занятости. И что, возможно, важнее всего – кризис убедил рабочий и средний классы в общности их интересов, отстаивая которые они уже вместе стали требовать от политиков социального страхования и полной занятости. Кроме того, тоталитарная угроза сталинского СССР подтолкнула Североатлантический альянс ориентироваться на США как в политике безопасности, так и в политико-экономической реструктуризации. У Америки были идеи, за которыми пошли другие.

Между мировыми войнами властям богатых стран сильно мешали доктрины жесткой экономии и настойчивое стремление к чистому рынку. Идеи невмешательства, изначально направленные против аристократии, стали инструментом борьбы с налогами, соцподдержкой и всем, что называлось «социализмом».

Чтобы понять эти изменения, посмотрим на американского правого экономиста Милтона Фридмана, который считал себя апологетом политики невмешательства. Правые, упорные в своей вере, что рынок не может потерпеть крах, а может только потерпеть неудачу, утверждали, что государство спровоцировало Великую депрессию, нарушив естественный порядок вещей. Так, Йозеф Шумпетер и Фридрих фон Хайек утверждали, что центральные банки установили слишком низкие процентные ставки в преддверии 1929 года. Другие экономисты считали, что процентные ставки были слишком высокими. Неважно. Все сходились в одном: центральные банки мира сбились с курса. Они не придерживались «нейтральной» денежно-кредитной политики и тем самым дестабилизировали систему, которая, если бы ее оставили в покое, стала бы устойчивым рынком. И Милтон Фридман был главным среди сторонников этой точки зрения.

Но стоит углубиться в тезис Фридмана, что к Великой депрессии привело «фиаско государства», а не «фиаско рынка», и все становится интересным. Как определить, процентные ставки слишком высоки, низки или в самый раз? Фридман считал, что слишком высокие процентные ставки приведут к высокой же безработице, слишком низкие – к высокой инфляции, а правильные, то есть те, которые соответствуют «нейтральной» монетарной политике, позволят поддерживать макроэкономическое равновесие и плавный рост экономики. Но это превращало его теорию в тавтологию: если все плохо – значит, ставка была не та9.

Такой подход можно назвать «птолемеевским», когда мы усложняем теорию, чтобы доказать ее, вместо того чтобы просто признать, что она неверна. В итоге, несмотря на всю риторику, Фридман повторял идеи Кейнса: государство должно вмешиваться в экономику, чтобы стабилизировать расходы, и при этом избегать кризисов, сохраняя преимущества рыночной системы, а также экономическую, политическую и интеллектуальную свободы.

Различие между Кейнсом и Фридманом в том, что второй надеялся обойтись одной монетарной политикой, то есть правильными – «нейтральными» – ставками. Кейнс же считал, что этого мало: нужны и госрасходы, и налоговые стимулы, а иногда – даже социализация инвестиций. «Я полагаю, – писал он, – что всеобъемлющая социализация инвестиций окажется единственным средством, которое позволит обеспечить полную занятость, хотя это не должно исключать всевозможных компромиссов и приспособлений, с помощью которых государственная власть будет сотрудничать с частной инициативой»10.

И большинство людей согласились с