Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

Но когда в фирмах появились централизованные отделы кадров, выяснилось, что многие женщины не работают в компании достаточно долго, чтобы дожить до регулярных повышений. Возникал вопрос: стоит ли вообще давать прибавку даже той женщине, которая осталась? Это не значит, что вся дискриминация была экономически оправданна. Многое объясняется предвзятым отношением – со стороны коллег, начальства и клиентов. Например, мужчины не хотели пускать женщин в свои профессии, опасаясь конкуренции.

Сейчас удивляет, как долго продолжалась трансформация экономической роли женщин. И это несмотря на послевоенное снижение рождаемости, рост офисной и торговой занятости (где физическая сила не нужна), а также улучшение женского образования. На пути стояли требования полной занятости, дискриминация, общественное мнение, считавшее некоторые профессии «неженскими», и правила, запрещающие нанимать замужних женщин.

Чтобы изменить ситуацию, потребовались меры со стороны государства. Принятие Закона о гражданских правах 1964 года стало важным шагом: он запретил дискриминацию по расе, цвету кожи, религии, национальности и полу. Поправку о поле предложил конгрессмен Говард Смит, и ее одобрили – причем не либералы, а южные демократы и республиканцы. Хотя суды сначала не воспринимали запрет на дискриминацию по полу так же серьезно, как другие категории, он все же подлежал более строгой проверке, чем просто «так получилось». Это доказывает: правовая база имеет значение23. Поэтому Голдин завершает свою книгу о гендерном разрыве оптимистично: наблюдение за опытом молодых поколений сегодня позволяет надеяться, что дискриминация скоро исчезнет24.

Но даже в аграрную эпоху отказ от мужского доминирования был бы шагом вперед. Женщины, воспринимаемые почти как имущество, могли бы внести гораздо больший вклад, если бы получили равные права уже тогда. Оптимисты вроде меня считают, что люди могут научиться делиться, работать вместе эффективнее и справедливо распределять результаты труда. Чем больше участников в системе, тем тоньше деление труда и выше производительность. Но долгое время люди думали иначе.

Основа мужского превосходства начала разрушаться еще до 1870 года. Но именно в течение «долгого двадцатого века» эти изменения стали особенно заметны. Снизилась младенческая смертность, возраст вступления в брак вырос, дети стали «дороже» в плане затрат и времени. Женщина в среднем стала проводить в беременности и кормлении уже не 20 лет, а около четырех. Причина – совершенствование медицины, улучшение питания, санитарии и развитие контрацепции. С ростом индустриализации рождаемость в развитых странах резко замедлилась. Демографический взрыв оказался краткосрочным.

Кроме того, технологический прогресс в быту серьезно облегчил жизнь: стиральные машины, посудомойки, пылесосы, чистящие средства и другие устройства сделали домашний труд проще. В девятнадцатом веке забота о многодетной семье была тяжелой полноценной занятостью. К концу двадцатого века она стала скорее подработкой. А освободившееся время женщины могли использовать иначе. Как отмечала американская писательница и активистка Бетти Фридан, равный статус возможен, только если женщина находит «идентичность <..> в работе <..> за которую общество платит»25. Пока же домашний труд не оплачивается, мужчинам легко принижать и преуменьшать его.

Бесспорно, рост богатства с 1870 года приумножал жестокость и варварство. Но расизм и сексизм медленно и неохотно сдают позиции. С одной стороны, прогресс, пускай и медленный, поднял ожидания от будущего и установил высокие стандарты. С другой стороны, статус в обществе – это часто игра с нулевой суммой[110]. Как тем, кто теряет свои гендерные, этнические и классовые привилегии, не воспринимать это как потерю достоинства? После Второй мировой войны ответ на это нашелся: беспрецедентный рост доходов, возможностей и мобильности помог смягчить болезненность перемен.

14. «Славное тридцатилетие» социал-демократии

История не повторяется, но в ней можно найти странно схожие моменты. В 1870 году средний доход на человека среди 1,3 миллиарда жителей планеты составлял около 1,3 тысячи долларов США в год. К 1938 году население, вероятно, удвоилось, а средний доход вырос в 2,5 раза. Мир стал заметно благополучнее. До 1870 года дела обстояли куда хуже. Вспомните пессимизм Джона Стюарта Милля, а затем Карла Маркса: оба считали, что плоды технического прогресса почти не доходят до простых людей. К 1938 году человечество уже пережило Первую мировую войну и Великую депрессию и стояло на пороге новой катастрофы – Второй мировой, унесшей более 50 миллионов жизней. Это был сокрушительный удар по восходящему развитию. Тем не менее период 1870–1914 годов ознаменовался необыкновенным процветанием и невиданным экономическим Эльдорадо. А в 1938 году, в результате мобилизации Второй мировой войны и последовавшего мощного роста в странах, которым повезло не стать полем боя (прежде всего США), мир вступил в новую славную эпоху. Которая продлилась вплоть до 1973 года.

С 1938 по 1973 год мировая экономика снова росла и снова с беспрецедентной скоростью. Страны, которые позже станут «Большой семеркой», – США, Канада, Япония, Великобритания, Франция, Германия и Италия – развивались особенно быстро: их ВВП рос в среднем на 3% в год. Это означало удвоение материального богатства каждые 23 года – менее чем за поколение. Таким образом, к 1973 году «Большая семерка» была втрое богаче, чем в 1938 году.

Сильнее всех росла на тот момент самая бедная из них – Япония – на 4,7% в год, несмотря на огромный ущерб, нанесенный войной, и атомные бомбардировки. У Канады и Италии годовой рост тоже превышал 3%. И они были не одни такие: Мексика, Испания и многие другие страны развивались столь же быстро.

Французы называют этот период «Славным тридцатилетием» – Trente Glorieuses1. Никто тогда не ожидал такого удачного стечения обстоятельств. И это все еще удивительно для любого политического экономиста.

А вот неоклассический экономист только пожмет плечами, мол, рынок делал свое дело – создавал рабочие места, развивал инфраструктуру и защищал права собственности. Современная наука способствовала мощным технологическим открытиям, многие из которых в 1930-е годы не были реализованы из-за кризиса. Фирмам было выгодно щедро финансировать свои промышленные исследовательские лаборатории и внедрять инновации. Это позволило привлекать неквалифицированных рабочих с ферм и мастерских2 на конвейерные линии. Для экономистов-неоклассиков это был естественный порядок вещей – так и должна работать экономика в эпоху роста. И неважно, что в «долгом двадцатом веке» этот «естественный порядок» был по меньшей мере необычным.

Он стал воплощением оптимистичного видения Фридриха фон Хайека: рынок дал и дает, и дает все больше. Но были и те, кто сомневался в его выводах. Экономист Герберт Саймон, например, любил подчеркивать, что «рыночная экономика» по Хайеку – это не просто хаотичная сеть мелких индивидуальных фирм, а система, где командно-административные иерархии соседствуют с рыночными механизмами. Гарвардский экономист Мартин Вейцман утверждал,