Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

ним. Масштабы безработицы во время Великой депрессии изменили взгляды представителей власти, промышленников и банкиров на цели экономической политики. До кризиса важнее всего была стабильность валюты. После – занятость. Даже банкиры поняли: если вся экономика рушится, проигрывают не только рабочие, но и капиталисты.

Таким образом, высокая занятость приносила выгоду всем: рабочим – зарплату, владельцам предприятий – загрузку производственных мощностей и прибыль.

В США становление кейнсианского социал-демократического порядка со смешанной экономикой прошло относительно легко. Страна всегда поддерживала рыночные принципы, но в то же время полагалась на эффективное и прагматичное правительство. В начале двадцатого века прогрессивное движение уже разработало механизмы управления рынком в интересах справедливого роста. К счастью для демократов, до 1932 года у власти была правая партия, и именно она оказалась виноватой в Великой депрессии в глазах общества. Это упростило задачу демократам. Сначала к власти пришел Рузвельт, а после его смерти в 1945 году руководство перешло к Трумэну. Победа последнего на выборах 1948 года показала, что избиратели одобрили «Новый курс». А республиканец Дуайт Эйзенхауэр, избранный президентом в 1953 году, не стал отменять эти программы, а лишь стремился ограничить их дальнейшее расширение, считая «коллективизмом».

Закон о занятости 1946 года провозгласил, что федеральное правительство обязано использовать свои ресурсы, чтобы поддерживать свободное предпринимательство, общее благосостояние, занятость для всех, кто может и хочет работать, и способствовать росту производства и покупательной способности11. Подобные декларации отражают изменения в общественном восприятии и приоритетах. Главным новшеством стало признание после Второй мировой роли правительства в автоматической стабилизации экономики.

Ранее мы упоминали письмо Эйзенхауэра брату Эдгару, где он утверждал, что политика невмешательства устарела и попытки ее воскресить – бессмысленны. Он, как и Фридман, и Кейнс, считал, что государство должно вмешиваться в экономику при необходимости. Программы, которые он имел в виду, и их аналоги в других развитых странах помогли сформировать устойчивые политические коалиции. Эйзенхауэр писал, что если партия попытается отменить социальное обеспечение, страхование от безработицы и законы о труде, то о ней скоро забудут12. Иными словами, избиратели не доверяли политикам, готовым урезать эти программы, так как считали их важными и были согласны платить за них налогами. В других странах правоцентристы тоже редко выступали против социал-демократии.

Поддержка подобных взглядов была широкой – не потому, что все искренне их разделяли, а потому, что идея возвращения к временам Калвина Кулиджа и Герберта Гувера казалась абсурдной.

Так в США появилось большое государство – и не только в смысле размера. При Эйзенхауэре федеральные расходы составляли 18% ВВП, что вдвое превышало довоенные уровни. В совокупности с расходами штатов и муниципалитетов государственные расходы превысили 30% ВВП. До начала «Нового курса» в 1931 году федеральные расходы были на уровне 3,5% ВВП, а половина всех чиновников работала в почтовой службе. К 1962 году в федеральном аппарате числилось около 5,35 миллиона человек при населении в 180 миллионов. К 2010 году численность упала до 4,4 миллиона, несмотря на рост населения до 300 миллионов. Этот поток государственных денег, не подверженный капризам делового цикла, поддерживал частную активность. При этом государство финансировало себя в основном за счет налогов, а не долгов: дефицит федерального бюджета с 1950 по 1970 год в среднем составлял менее 1% ВВП.

Хотя структура богатства почти не изменилась, доходы неуклонно росли, создавая сильный средний класс. Автомобили, дома, техника и хорошее образование – то, что раньше было доступно 10% американцев, – к 1970 году стало реальностью для большинства.

Государственные программы по развитию строительства и повышению доступности жилья с помощью более гибкого ипотечного кредитования фактически начались еще при Герберте Гувере в 1932 году. Тогда был создан Федеральный банк домашнего кредита для выдачи займов под залог жилья. Подход заключался не в предоставлении жилья напрямую, как в Европе, а в поддержке частного строительства и покупки собственности через финансирование. Созданная примерно в то же время Корпорация кредитования домовладельцев выдала более миллиона ипотечных кредитов в 1933–1935 годах. Так сформировалась типичная для США ипотека: долгосрочная, с фиксированной ставкой, низким первоначальным взносом, с полной амортизацией и государственной гарантией, необходимой, чтобы обеспечить доверие банков.

Жилье на индивидуальных участках площадью даже в одну пятую или одну десятую акра требовало иметь в собственности и автомобиль. Прежняя модель, когда пригороды были соединены с городскими центрами трамваями или электричками, устарела. Вместо нее появились разветвленные сети скоростных автомагистралей. Закон о федеральном финансировании строительства автомобильных дорог 1956 года предусматривал строительство 41 тысячи миль трасс, причем 90% расходов покрывало федеральное правительство. Как и в случае с федеральным страхованием жилья, деньги на транспорт шли в основном в пригороды, а не в города: только около 1% финансирования доставалось общественному транспорту. И две трети миль новых трасс находились в границах мегаполисов, то есть проект межштатных магистралей превратился в систему пригородных шоссе.

Массовый переезд в пригороды привел к новому уровню унификации потребления. Большинство семей, за исключением беднейших и афроамериканцев, чувствовали себя частью среднего класса. Это подтверждали опросы. При этом социологам было трудно объяснить, почему три четверти американцев уверены, что они – средний класс. А тем временем белые американцы радостно маршировали, а точнее, ехали в свои новые пригородные дома. Развитие пригородов стало крайней формой классовой и расовой сегрегации. Но это было не столь важно. Ведь по-прежнему существовала только одна нация – Америка среднего класса, даже если одни получали больше, чем другие.

В 1944 году, предвидя конец войны и возвращение 16 миллионов солдат, правительство приняло Закон о реинтеграции военнослужащих (G. I. Bill). Он гарантировал финансирование высшего образования для ветеранов, что позволяло отсрочить их возвращение на рынок труда, а также предусматривал крупную программу ипотечной поддержки – с возможностью обойтись без первоначального взноса.

В послевоенном американском консенсусе нашлось место и для профсоюзов: они стали важной частью компромисса между идеями Хайека и Поланьи. В 1919 году в США насчитывалось около пяти миллионов членов профсоюзов, к 1933 году – три миллиона, а к концу 1941 года – уже девять миллионов. К моменту инаугурации Эйзенхауэра в 1953 году профсоюзное движение охватывало уже 17 миллионов работников.

В 1933–1937 годах, благодаря перевесу либеральных демократов, организовывать профсоюзы стало легче. Государство теперь поддерживало их, а не выступало против. Закон Вагнера закрепил право работников на коллективные переговоры. Национальный совет по трудовым отношениям ограничивал действия работодателей, мешающих созданию профсоюзов. Крупные компании научились ценить их посредничество между руководством и работниками, а те, в свою очередь, поняли, что профсоюзы помогают добиваться лучших условий.

Подъем профсоюзного движения сопровождался сокращением неравенства. В конце 1920-х годов и в 1930-х годах 10%, 1% и 0,01% населения США владели соответственно 45%, 20% и 3% национального богатства.