Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

«каждый инструмент сможет выполнять свою работу сам», как «волшебные творения Дедала или колесницы Гефестоса»4. А до тех пор низкая производительность оставалась нормой: немногие могли позволить себе учиться и творить, большинство влачили тяжелую жизнь.

Вопиющее неравенство при этом не означало, что человек не мог изменить свой статус. В аграрную эпоху это можно было сделать, если повезет. Так, центурион остановил избиение святого Павла, сказав, что он – римский гражданин. И неважно ни то, что он получил гражданство только потому, что его отец оказал какую-то услугу или дал взятку римскому магистрату, ни то, что никто из его предков никогда не видел Рима.

С наступлением имперско-коммерческой эпохи Европа все чаще прибегала к насилию. Атлантическая работорговля привела к закабалению, возможно, около семнадцати миллионов человек, большинство из которых умерли вскоре после прибытия в Америку. Считается, что средняя продолжительность жизни чернокожего раба в Карибском бассейне до 1800 года составляла всего семь лет. Работорговля была очень выгодным, но все-таки преступлением. И чтобы оправдать его и заглушить чувство вины, европейцам требовалось убедить себя, что африканцы заслуживали порабощения. Об этом с горечью писал Дюбуа в эссе 1910 года The Souls of White Folk[100].

«Открытие личной белизны среди народов мира – дело очень современное <..> Даже самые милые собеседники из доминирующего мира, разговаривая со мной <..> постоянно играют словами, как бы добавляя благозвучия:

“Мой бедный небелый! Не плачь и не гневайся. Я слишком хорошо знаю, что проклятие Божье лежит на вас тяжким грузом. Почему? Не мне судить, но будьте мужественны! Делайте работу в своей скромной сфере, моля Господа, чтобы на небесах, где все есть любовь, вы могли однажды родиться белокожим!”»5

Генетически мы все – родственники. Примерно 75 тысяч лет назад человеческая раса прошла через «узкое горлышко»: подавляющая часть наших генов происходит от небольшой группы живших тогда людей6. Сегодня один человек из той эпохи может быть общим предком для миллионов. Это делает нас генетически более однородными, чем, например, стадо бабуинов: считается, что у них больше генетических различий, чем во всем человеческом роде.

Да, люди эволюционировали. Так, у тех, кто жил дальше от экватора, со временем уменьшилось количество меланина, чтобы организм мог вырабатывать витамин D. Толерантность к лактозе менялась шесть раз за последние шесть тысяч лет. А болезнь Тея – Сакса[101] стала примером эффекта основателя[102].

Некоторые все еще считают, что генетика объясняет социальные, политические, культурные и экономические различия между расами и полами. Так, правый экономист Томас Соуэлл замечал, что даже «прогрессивные» англосаксы в 1900-х годах пытались ограничивать иммиграцию восточноевропейских евреев из-за их якобы низкого интеллекта7.

Утомительно снова и снова опровергать идеи о «генетической тупости» бедных, особенно чернокожих американцев. Часто те, кто «просто задает вопросы», делают это не ради нахождения истины. Попытки спорить с ними нередко вызывают реакцию «нет дыма без огня», а не развенчивают миф. Это сложная проблема – как вести рациональный общественный дискурс в двадцать первом веке. Когда соцсети вроде Facebook[103] и Twitter[104], управляемые по принципу максимизации кликов, способствуют распространению страхов и заблуждений, чтобы затем продать очередную криптовалюту или поддельные лекарства от диабета8.

Возможно, такие идеи живучи, потому что глубоко укорены в истории США. Даже Авраам Линкольн, человек с гораздо более прогрессивными взглядами, чем его современники, говорил в предвыборной речи 1858 года: «Я не стремлюсь установить политическое и социальное равенство между белыми и черными. Между нами есть физические различия, которые, вероятно, не позволят нам жить вместе на равных. И поскольку необходимость в различии становится очевидной, я, как и судья Дуглас, выступаю за то, чтобы раса, к которой принадлежу я сам, занимала более высокое положение»9.

С точки зрения экономической истории это означает, что, когда после Второй мировой войны «глобальный Север» устремился к утопии, белые мужчины получили огромную фору по сравнению с остальными мужчинами и всеми женщинами. Что касается Линкольна, то его громкие заявления о превосходстве белой расы скорее звучали как уступка настроениям публики, чем как четкое убеждение. Основной смысл его речи прозвучал позже: «Нет ни одной причины в мире, почему негр не имеет права на все естественные права, перечисленные в Декларации независимости, – на жизнь, свободу и стремление к счастью <..> Если он зарабатывает хлеб своими руками, без чужой помощи, он равен мне, равен судье Дугласу и любому другому человеку»10. Далее из записи видно, что собравшаяся в тот летний субботний день белая публика Иллинойса – те, кто пришел послушать о выборах в Сенат своего штата и заодно развлечься, – встретила эти слова «бурными аплодисментами».

Какое бы неравенство ни проявлялось в обществе, никто не имеет права делать другого человека своим рабом, говорил Линкольн. Каждый имеет право питаться только тем, что заработал своим трудом. Это часть прав на жизнь, свободу и стремление к счастью. Защищать ваше право на честно заработанный хлеб – в этом задача государства. И любое правительство считается легитимным только с согласия граждан.

Такова была идея. Но, как сказал Мартин Лютер Кинг-младший в своей знаменитой речи 1963 года «У меня есть мечта» (I Have a Dream), отцы-основатели США подписали с чернокожими американцами «вексель», который остался неоплаченным и по сей день11. Подумайте: в половине американских штатов сейчас действуют законы, усложняющие голосование для чернокожих. Нельзя одновременно создавать условия, в которых чернокожие бедны и зависимы от политики демократов, и в то же время утверждать, что лишение их голосов – не вопрос расы12.

Тем не менее «Прокламация об освобождении рабов» Линкольна стала важным шагом к тому, что мы сегодня называем инклюзией. И на протяжении «долгого двадцатого века» ситуация продолжила меняться. Социальная власть стала меньше зависеть от пола, происхождения и статуса.

Но наличие собственности и образование по-прежнему оставались ключевыми факторами. Место рождения все еще определяло шансы в жизни. Другими словами, в двадцатом веке инклюзия оставалась скорее мечтой, чем реальностью.

В этом веке США стали центром, где формировалось будущее. Не потому, что страна достигла бо́льшего, чем другие, а потому, что разрыв между ее идеалами и реальностью создавал огромное напряжение. США выбрали определять себя на основании декларации Томаса Джефферсона – «все люди созданы равными» и «наделены <..> определенными неотъемлемыми правами», а не декларации судьи Роджера Тейни, который утверждал, что чернокожие «настолько неполноценны, что у них нет прав, которые белые обязаны уважать»13.

СРАЗУ ПОСЛЕ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ казалось, что дискриминация чернокожих – как юридическая, так и фактическая – не