Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

По словам Вебера, тогдашняя банковская система просто не осознавала, что, пока один отдел банка покупает доходные инструменты, его кредитное подразделение избавляется от рисков11. Боб Рубин, возглавивший Citigroup в ноябре 2007 года, вскоре после этого признался: только в июле того же года он узнал о так называемом размещении ликвидности – особенности некоторых бумаг Citigroup, которая в итоге стоила банку около 20 миллиардов долларов США12.

Вебер осознавал, что это серьезный повод для тревоги – акционеры и топ-менеджеры не понимали, насколько рискованными были их активы. Однако он не считал это своей проблемой как руководителя центрального банка, он не видел в этом источник системного риска или угрозу глубокой рецессии. Что было вполне логичным на тот момент. Если бы глобальный кризис удалось предотвратить, потери от ипотечных деривативов составили бы всего 500 миллиардов долларов США. Для мировой экономики с активами на 80 триллионов это было бы не критично. Пузырь доткомов[123] в 2000 году унес четыре триллиона долларов США, но не привел к масштабному финансовому коллапсу. К тому же Вебер, как и многие, верил, что центральные банки смогут справиться с любым потрясением. Как, например, это делала ФРС при Алане Гринспене, несмотря на череду серьезных кризисов в течение 18 лет. За этой верой стояла неолиберальная идеология: рынок умнее государства, он сам знает, что делать.

Эта самоуверенность была результатом гордыни. А гордыня, как известно, предшествует падению. Однако, несмотря на уже имевшиеся уроки, усваивать их оказалось некому. После 2009 года неолиберальные технократы не смогли объяснить, почему допустили те ошибки. Признаки надвигающегося коллапса были налицо: кризисы в Мексике (1994–1995), Восточной Азии (1997–1998), России, Бразилии, Турции и Аргентине. Все знали, что цепочка банкротств может привести к катастрофе, ведь финансовые кризисы несут не только краткосрочные потери, но и замедляют рост в долгосрочной перспективе. Повсюду наблюдались тревожные сигналы: дисбаланс торговых счетов, необычно низкие процентные ставки и перегретые рынки активов13. И все же после неолиберального поворота регулирование финансовых рынков ослабло как никогда. Больше всего боялись, что вмешательство государства навредит рынку.

После кризиса многие стали утверждать, что и Великая рецессия, и жилищный пузырь середины 2000-х годов были неизбежны – или даже полезны. В ноябре 2008 года экономист из Чикагского университета Джон Кокрейн заявил: «Нам нужна рецессия. Люди, которые всю жизнь забивают гвозди в Неваде, должны заняться чем-то еще»14. Он, как и многие, придерживался хайековского подхода, что депрессия не может случиться без причины и, если она начинается, значит, причина есть. На первый взгляд, это укладывалось в парадигму гордыни: жилье подорожало, строительство велось слишком быстро, жилья стало больше, чем нужно. Значит, надо сократить стройку. Работники строительного сектора потеряли места, но это, мол, должно было подтолкнуть их перейти в другие, более нужные отрасли.

Но Кокрейн ошибся. К ноябрю 2008 года занятость в строительстве значительно упала и без рецессии, вернувшись с максимума пузыря в 2005 году на нормальный уровень. Структурная перестройка без экономического спада уже началась, так как рабочие начали переходить в экспортные и инвестиционные секторы.

И действительно, выталкивать людей из одной профессии в безработицу не продуктивная адаптация. Гораздо рациональнее – создать спрос, который переманит их в более эффективные отрасли.

Но привлекательность идеи «рынок дал, рынок взял; да будет имя его благословенно» очень сильна. Да, экономикам иногда нужна структурная перестройка, чтобы перераспределить работников в соответствии с будущим спросом. Иногда случаются сильные кризисы. Поэтому Фридрих фон Хайек, Йозеф Шумпетер, Эндрю Меллон, Герберт Гувер, Джон Кокрейн, а также Юджин Фама и даже Карл Маркс считали, что большие депрессии – это и есть корректировка.

Эта логика оказалась очень заманчивой. И рассказывая эту историю через ее призму, можно было бы снять вину с тех, кто управлял мировой экономикой с 2005 года, и переложить ее на предыдущих политиков, которых уже не было на сцене. Так и выстраивалась цепочка аргументов. Почему жилья стало слишком много? Потому что строили слишком быстро. Почему строили слишком быстро? Потому что цены были высокими. А почему цены были слишком высокими? Из-за низких процентных ставок и доступных кредитов. Почему кредиты стали такими доступными? Тут версии разнятся.

После того как в 2000 году лопнул пузырь доткомов, инвесторам стало трудно находить надежные способы вложений. Тем временем страны Восточной Азии, особенно Китай, копили огромные запасы долларов США – результат положительного торгового баланса с Северной Атлантикой. Эти деньги они хотели вложить в активы, прежде всего – облигации, в североатлантических экономиках. Для Китая это стало стратегией развития: обеспечивать занятость внутри страны, косвенно кредитуя американского потребителя. Так возникло то, что будущий председатель Федеральной резервной системы Бен Бернанке назвал «глобальным избытком сбережений»15.

Этот избыток грозил превратить небольшой спад 2000–2002 годов в глубокий кризис. Чтобы не допустить этого, требовалось увеличить предложение активов, в которые можно было бы вложить избыточные сбережения. Центральные банки всего мира стали заливать экономику деньгами, выкупая облигации и обещая продолжить такую политику. Это должно было снизить процентные ставки и, соответственно, удешевить капитал, тем самым стимулировать инвестиции и рост. Отчасти так и вышло: корпоративные инвестиции действительно увеличились. Но у этого были непредвиденные и серьезные последствия: снижение процентных ставок вызвало бум ипотечного кредитования и новых финансовых инструментов, что спровоцировало уже бум строительства и возвращение США и других стран «глобального Севера» к полной занятости16.

Но цены на жилье выросли гораздо сильнее, чем должны были бы, учитывая низкие ставки по ипотечным кредитам. Причина – в радикальных изменениях ипотечной системы и финансовой инженерии в 2000-х годах. Банки больше не хранили выданные ими кредиты. Новые компании выдавали ссуды и сразу их продавали другим таким же фирмам. Последние объединяли кредиты в пулы и продавали в них доли. Рейтинговые агентства охотно присваивали этим бумагам высший рейтинг – ААА – особенно тем, кто получал выплаты в первую очередь.

С 1997 по 2005 год жилье в США подорожало на 75%, но пузырь раздувался не только там. Например, в Великобритании цены взлетели более чем в два раза, в Испании – почти в два раза. Все игнорировали риски, и пузырь продолжал расти, пока все не рухнуло. И тогда выяснилось: бумаги с рейтингом AAA стоят меньше четверти номинала.

Все согласились, что из кризиса стоит извлечь уроки, но какие именно – мнения разошлись.

Одни винили государство в чрезмерном регулировании: мол, правительство заставляло банки кредитовать финансово несостоятельных и не заслуживающих доверия клиентов (читай, меньшинства) из-за Закона о реинвестировании сообщества. По их мнению, именно грубое вмешательство в рынок и