Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

от их присяги. Местр даже не исключает возможность законного, то есть санкционированного церковью, восстания подданных против их сюзерена. Власть папы абсолютна по отношению к народам и их правителям, но она ограничена тем мировым порядком, который сам папа обязан поддерживать.

Местр, как и Соловьев, подчеркивает, что он не собирается «делать из папы вселенского монарха» (II, 453). Но, в отличие от Соловьева, который не рассматривает папу как светского государя, Местр считает, что папа

как светский государь по своему достоинству равен всем прочим государям, но если прибавить к этому его сану титул верховного главы всех христиан, то ему уже не будет равных (II, 302).

Но эта власть прежде всего духовная, имеющая воспитательные («Папы воспитали европейскую монархию в пору ее юности», II, 412), образовательные и цивилизаторские функции («Прирожденный глава, мощнейший генератор, великий Демиург всемирной цивилизации», II, 337).

Итак, в 1888 году Соловьев не имел серьезных расхождений с Местром по важнейшим вопросам теократии. Оба признавали непогрешимость папы, подчеркивая духовность его власти и превосходство в силу этого над властью светских правителей, оба возлагали ответственность за раскол церквей на Византию и Реформацию, оба называли эти церкви протестантскими. Для обоих римская церковь связывалась с идеями единства и свободы. Если же задаться вопросом, насколько случайны эти совпадения, то придется признать, что Соловьев в то время Местра, скорее всего, не читал.

* * *

Впервые имя Местра появляется у Соловьева в большой полемической работе 1889 года «Славянофильство и его вырождение». Местр представлен здесь как ультрамонтанский писатель, автор книги «О папе» и друг иезуитов. В отношении Местра к России Соловьев отмечает «снисходительную симпатию» и при этом отрицает «большое понимание ее особенностей». Другое дело – влияние самого Местра на русское общество, «вся сила которого сказалась в наши дни»: оно было, по Соловьеву, и глубоким, и продолжительным. При этом Соловьев особо подчеркивает, что речь идет не о «католической пропаганде, которая ограничивалась лишь индивидуальными случаями обращения в придворных и аристократических кругах и никогда не имела общего значения», а о «влиянии политических идей Местра на корифеев нашего национализма – Ив. Аксакова и в особенности Каткова»[930].

Источником для Соловьева послужила статья славянофильского публициста П. А. Матвеева «Жозеф де Местр и его политическая доктрина». Автор статьи отмечает возросшую популярность Местра и объясняет ее политическим кризисом Третьей республики:

Демократический культ народовластия тает, как воск, и разлетается дымом среди явного охлаждения и недоверия к его творческой силе. Возвещенный им идеал будущего – всеобщей плоскости впереди, при совершенном упразднении всех общественных отличий, всякой социальной иерархии, не чарует более умы, одушевляя теперь только закоснелых фанатиков партии, мрачных анархистов – даже французская молодежь перестала верить в его целесообразность.

В качестве подтверждения этой мысли автор приводит книгу Гастона Бержере «Принципы политики», которая

представляет любопытные параллели со взглядами де-Местра на многие политические вопросы. Так, например, Бержере трактует об отношениях власти, правительства к народу весьма сходно с де-Местром. Он повторяет многие из положений этого последнего, хотя в несколько иных выражениях[931].

Матвеев также отмечает, что произведения Местра высоко ценили московские публицисты М. Н. Катков и И. С. Аксаков[932]. Соловьев сразу же подхватил этот тезис и развернул его против славянофилов. Если Матвеев в целом разделяет идеи Местра и в перекличке его идей с идеями Каткова и Аксакова видит проявление единой консервативной идеологии, то Соловьев меняет знаки с плюса на минус. По его мнению, отмеченное сходство должно компрометировать славянофилов. Следует напомнить, что «вырождение» славянофильства Соловьев показывает как движение через три стадии. Старшие славянофилы – Хомяков, Аксаковы, Киреевский, Самарин – искали в русском народе идеалы истины и добра. Они ошибались в направлении своих поисков, но зато были безошибочны в нравственных ориентирах. На следующей стадии Катков культивировал в русском народе лишь проявление силы без оценки ее содержательной стороны – сила заменила истину и добро. А его последователи, например профессор Харьковского университета К. Н. Ярош, довели до логического завершения катковский «культ слепой и неумолимой силы» и закончили прославлением Ивана Грозного, в котором рельефно отразились свойства русского человека и православного царя.

Поскольку славянофилы на протяжении всей своей эволюции претендовали на право говорить от имени русского народа, то лучшим опровержением «народности» их воззрения, с точки зрения Соловьева, является то, что оно «рабски заимствовано из иностранных источников»[933]. Статья Матвеева здесь пришлась как нельзя кстати, хотя бы уже потому, что Местр был защитником тех явлений европейской цивилизации, на отрицании которых славянофилы строили свои теории: он был пропагандистом папства и поклонником иезуитов, к тому же пренебрежительно относился к религии и нравам русского народа. Тем более значимыми для Соловьева являются точки соприкосновения Местра и славянофилов. К ним относятся: отрицание права народа участвовать в государственных делах («Участие народа в делах управления, – говорит он, – есть фикция, лживый призрак»), в чем К. Аксаков видел «основную особенность русского народа», и отрицание идеи равенства, на основании того, что все люди разные и таким образом неравенство заложено в самой природе человека[934], и неэффективность конституций («…всякая писанная конституция есть ничто иное, как лоскут бумаги»), определение патриотизма, «который заключается в том, чтобы любить свою родину, потому что она моя родина, т. е. не задавая себе за сим никаких других вопросов» и т. д.[935]

Все цитаты из Местра Соловьев берет из статьи Матвеева. Это можно расценить и как тактический прием (славянофильский автор сам разоблачает себя), и как неосведомленность. В пользу последнего может свидетельствовать место, где речь идет о предрассудках. Соловьев приводит цитату из «Рассуждений о Франции»:

…люди уважают и повинуются активно в глубине сердца только тому, что сокровенно, таким именно темным и могучим силам, как нравы, обычаи, предрассудки, господствующие идеи, которые держат нас в своей власти, увлекая нас и господствуя над нами без нашего ведома и согласия.

К этому месту Соловьев сделал примечание:

Здесь кстати будет вспомнить, что один из выдающихся представителей нашего национализма, покойный Гиляров-Платонов, напечатал в «Руси» Аксакова (если не ошибаюсь, в 1884 г.) статью о нигилизме, где доказывал, что предрассудок есть единственная настоящая основа человеческой жизни[936].

Имеется в виду статья Н. П. Гилярова-Платонова «Откуда нигилизм?», опубликованная в виде двух писем к редактору «Руси»[937]. Гиляров-Платонов, утверждая, что «мир только и живет предрассудками, только ими и держится»[938], выступал против нигилистического рационализма, суть которого он видел «в самоубийственном восстании против предрассудков». В своей защите предрассудков Гиляров, несколько запутавшись, объявил «боязнь предрассудков» предрассудком и призвал читателя «прежде всего отрешиться от этого предрассудка относительно предрассудков»[939]. Трудно сказать,