Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

играл на фортепиано, пел. Говорят, будучи студентом, посещал заседания Религиозно-философского общества – но ничем в нем себя не проявил[252]. Говорят, через это общество познакомился с Мережковским и Гиппиус – но нигде в дневниках рыжей Зинаиды не упомянут. Оно и не удивительно: кто он для этой высоко парящей столичной стаи? Всего-навсего студент с поповской фамилией, откуда-то из захолустья.

Однако же огонь горел в душе этого юноши. Первые язычки пламени вырвались наружу, когда студент седьмого семестра восчувствовал в себе призвание к священнослужению.

(Но было ли это истинное призвание – голос Божий? Или желание человеческой души стоять ближе других к Престолу высшей власти? Будущее покажет. Когда созреют плоды.)

О том, как Введенский пришел к такому решению, мы тоже узнаем от Левитина, то есть от самого Введенского и его свиты. И узнаем следующее.

С раннего детства он был проникнут необычайной верой. И вообще был необычаен. Замкнут. Задумчив. Погружен в чтение и в мысли. Молитвен. Вот несколько фраз из повествования Левитина:

«Задумчивый и вечно погруженный в книги, он как-то странно выходил моментами из своего обычного состояния молчаливой замкнутости, чтобы совершить какой-либо эксцентрический, сумасбродный поступок».

«…Всего страннее была религиозность, экстравагантная, порывистая, неудержимая… она началась в раннем детстве; с семи лет с ним произошло что-то необычное, диковинное, о чем он говорил потом очень редко, как-то вскользь, с большой неохотой. „Семи лет я имел видение в храме“, – сказал он мне однажды…»

«…Каждый день перед гимназией он посещал раннюю обедню; во время литургии приходил в экстаз, молился с необыкновенным жаром и плакал; худое тело высокого не по летам гимназиста сотрясалось от рыданий…»[253]

Озаренный ребенок. Гений или святой.

Понятно, что никаких фактов, подтверждающих подлинность этого портрета, мы не находим (насчет каждодневного посещения храма перед школой даже позволяем себе усомниться). Зато узнаем характерные особенности житийного жанра. По такой вот схеме – не по годам сосредоточен, не участник детских игр, читатель книг, приверженец храма и молитвы – принято описывать детство и юность будущего великого подвижника или юродивого. Скупые и не конкретизированные слова Введенского о бывшем в семь лет видении убеждают нас в том, что в свои сорок – пятьдесят лет, беседуя с юным Левитиным, он примерял на свою голову нимб святого. Заметьте: описанные в житиях видения истинных святых вполне конкретны. Отроку Варфоломею, будущему Сергию Радонежскому, является старец, с которым мальчонка ведет предметный разговор и от которого получает вполне вещественную просфорку. А у Введенского… Общие слова. Сочинять за Бога он все-таки боится, но убедить (слушателя, а, может быть, и самого себя) в своей богоизбранности – очень хочет…

В студенческие петербургские годы формирование образа святого продолжается. Он снова ежедневно в храме; в его комнатке перед иконами непрестанно горит лампадка, дивя своим трепетным светом квартирную хозяйку. Он избегает общества студентов, делая исключение для двух-трех таких же, как он, мечтающих пойти далее по духовной стезе. (Этот сюжет подозрительно напоминает жизнеописание святителя Игнатия Брянчанинова: о годах его обучения в Военно-инженерном училище, о тайных посещениях храма, о дружбе с таким же молитвенно настроенным однокашником…)

Нет, мы не сомневаемся в том, что гимназист и студент Александр Введенский был человеком искренней и глубокой веры. Мы не отрицаем и того, что вера эта могла открывать ему сияющие вершины и бездны духовных озарений. Да, несомненно: ангел Божий не раз приближался к этому юноше, неся в руках книгу Богопознания и белые ризы служения Истине. И все же рассказы, собранные и переданные Левитиным, оставляют впечатление черновых набросков для заранее написанного самому себе жития.

Чего-то в них не хватает.

Чего?

Из святоотеческих писаний нам кое-что известно об интересных особенностях гордости. Она пропитывает все душевное и телесное вещество человека, делает его неотличимым от святого. Вдохновляет, как первая любовь. Придает невероятные силы – как кокаин; делает нечувствительным к боли, как морфий. Заставляет верить в истинность предлагаемой ею программы и принуждает осуществлять эту программу, не взирая ни на что, даже до смерти. Она предельно правдива во всех деталях, но в главном – лжет с ужасающей наоборотностью. И вместо свободного и светлого неба, ввергает обуянного ею человека в отчаянье преисподней.

Перед этим человек успевает натворить кругом себя множество великих бед.

Да, но мы отвлеклись.

После окончания университета и, по-видимому, перед женитьбой Александр Введенский принимает решение стать священником.

В этом нет ничего необыкновенного. Внук священнослужителя решил пойти по стопам деда. Если бы такое случилось парой десятилетий раньше – можно было бы удивляться: тогда поповичи старались вынырнуть из духовного сословия, сделавшись врачами, чиновниками, журналистами, адвокатами. Но в начале века двадцатого взаимоотношения Церкви и общества менялись. Теперь в церковной среде блистали носители (в миру) громких дворянских фамилий: Серафим (Чичагов), Антоний (Храповицкий), Андрей (Ухтомский), Алексий (Симанский), Антоний (Булатович)… Творческая интеллигенция готова была повернуться – если не лицом, то вполоборота к Церкви. После того, как прошумела выходом в свет книга «Столп и утверждение истины», и ее автор Павел Флоренский (знакомец Андрея Белого, Сергея Соловьева, Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус) принял священнический сан – трудно было кого-нибудь удивить переходом интеллигента в ряды клира.

Александр Введенский решился на этот шаг не без честолюбивых надежд. С его способностями и образованием ему предстояло занять в церковных кругах столицы видное место. Способности у него, действительно, были блестящие: экзамены за полный курс Духовной академии он сдал экстерном, все сразу. После разных церковно-бюрократических проволочек архиепископ Гродненский Михаил рукоположил его во пресвитера.

Маленькая, но характерная деталь. В биографическом повествовании Левитина время рукоположения обозначено: «перед самой войной, в июле 1914 года»[254]. А по документам сие совершилось 27 августа того же года[255], то есть тогда, когда Мировая война вовсю бушевала вблизи границ Гродненской епархии. В чем разница? Рукоположение молодого священника в военное время имело очевидный смысл: идти полковым батюшкой на фронт. Действительно, отец Александр и был направлен на служение в армию… Однако не в окопы, а в тыл, в запасный полк (то есть в учебку), куда-то под Новгород. А через год (если не раньше) он уже в Петрограде: с 1 сентября 1915 года числится клириком церкви Захарии и Елисаветы Кавалергардского полка (до этого, по некоторым данным, успел послужить в церкви Николаевского кавалерийского училища).

Ясное дело: опасное и невидное служение полкового священника на фронте – не его цель. Ему нужна столица, ибо там творятся великие дела. И вот, излагая свое житие Левитину (как мы предполагаем), он чуть-чуть смещает временные акценты. Рукоположение в мирное время, конечно же, не влечет за собой фронтовых обязательств. Конечно, такому необыкновенному человеку, как он, предназначено великое поприще. Он с детства избран Богом для этого.

Вокруг его чела все заметнее лучики святости.