Собрание сочинений. Том 2. Дневники и письма - Яков Семенович Друскин

в 3 — страх перед непонятностью вечности: я невольно заменяю ее ложной бесконечностью времени, тогда делается страшно, и в то же время знаю и чувствую ложь этой лжи. Помоги мне, Господи, осуществить мое никогда, исполнять мое нельзя, не вводи меня в искушение, избави от лукавого. Ты знаешь, Господи, от чего прошу меня избавить, освободи меня от пустой мысли, опустоши и заполни Собою.

15 февраля. Два взгляда: вечный — всё чудо, всё, что встречается мне; и ограниченный, конечный — позитивизм. Ограниченный взгляд сомневается, спрашивает: мог ли Христос ходить по воде? Но для бесконечного взгляда непонятно: а почему же Он не мог ходить по воде? И Пётр ходил, пока была вера, а умалилась вера и стал тонуть.

Вера движет горами. Когда есть моменты или состояния такой веры, то внешние горы просто неинтересны — это исчезающие холмики. Тогда есть внутренняя гора, и вера ее движет.

16 февраля. Есть тщеславие в широком смысле, общее, убежденное и тщеславие мелкое, мгновенное. Второе и у меня иногда бывает, может быть, когда хочу говорить перед другими, но первого нет, и, если бы мои вещи были напечатаны под именем кого-либо другого, меня бы это не трогало. Но есть другое: когда я у Гуссерля, К. Барта или Кьеркегора нахожу свои мысли, меня это удивляет, и скорее неприятно, чем приятно. Это первое, непосредственное впечатление, а потом снова: не всё ли равно. Я не знаю, от хорошего ли это, или от плохого у меня, или просто усталость: пресытился жизнью.

19 февраля. Сегодня, как и всегда, снилась мама, за что-то упрекала и убеждала чего-то не делать. И снова забыл, хотя и знаю, за что упрекала, — servus indignus Dei sum, особенно позавчера, — и знаю, чего не делать, — то, что буду делать сегодня, то есть говорить, и, по всей вероятности, напрасно. Но это происходит без моего активного вмешательства в ход событий, имеющих ко мне отношение. Но сегодня хочу попробовать немного восстановить их против себя. Ты знаешь, Господи, что я не хочу их видеть, потому что хочу, а потому и прошу, если возможно, не вводи меня в это искушение, избави от соблазна говорить перед людьми, говорить перед кем-либо, кроме как перед Тобою. Помоги мне, Господи, servus indignus sum, помоги, Иисусе Христе.

22 февраля. «Мысль изреченная есть ложь» — как общее суждение это всё же неверно и немного даже смешно, но, когда человек говорит о себе перед другим человеком, это большей частью, кажется, верно. Так и вчера, говоря с М[иррой Мейлах], я всё же лгал, так же как и Г. [Орлов], когда он каялся ночью. Когда я говорю не о себе, а о том, что думаю сейчас экзистенциально перед другими, например Орл[овыми], я не красуюсь и не думаю о том, приятно ли мне, а только о том, что говорю. Мысль о приятности разговора если и появляется, то до или после разговора, но не во время разговора. До разговора — желание высказаться перед другим, как будто мне мало Тебя, мало жала в плоть, которое Ты дал мне. Может, к этому и присоединяется мысль о приятности, может, даже желание покрасоваться — не знаю, во всяком случае только до разговора. После разговора — некоторый стыд, что я нарушил молчание, — разговор с Тобою, что я на время забыл свое жало в плоть, направляющее к Тебе. В последний раз я сказал Орловым: так как мне приятно, когда вы приходите ко мне, то я не хочу, чтобы вы приходили. Здесь не было лжи, я не хочу, чтобы мне было приятно. Значит, когда я говорю перед ними, мне приятно? Да, но мысли о приятности во время разговора нет, и я говорю не для того, чтобы мне было приятно. И вообще это не та категория. Здесь совсем другое: я хотел бы вместе сорадоваться и вместе «бояться сего славного и страшного имени Господа, Бога нашего». Но получается всё же другое, и входят соблазны, и один из них: я жду человека, чтобы нарушить молчание — разговор с Тобою. Нехорошо это ожидание. Когда я месяц ожидал встречи с М. В[ойцеховским], чтобы обличать его, это ожидание и само обличение (у Ст[ерлигова]) было очень неприятно мне. Потом я думал: когда приятно сказать другому человеку неприятное, тогда не надо говорить неприятное, когда же неприятно, очень неприятно и не хочется говорить неприятное, тогда можно и, может, даже надо говорить. Может, так и со всякой встречей с людьми и со всяким разговором. Когда его не ждешь и не предвкушаешь, тогда можно говорить и соблазна нет, причем в ожидании и предвкушении соблазн и грех тем больше, чем выше ожидаемое и предвкушаемое, то есть чем оно духовнее. Здесь смешивается высокое с низким. Помоги мне, Господи, избавь меня от ожиданий и предвкушений, чтобы мне ничего не ждать от жизни, помоги, Господи.

29 февраля. Протестантские книги и статьи, включая Кьеркегора, дали мне много, и всё же это всё то, что во мне есть, они открыли мне то, что я знал, хотя и не знал, что знал. Псалмы, Иов, Екклезиаст, Пятикнижие Моисеево, которые я знал раньше плохо, а также и Евангелие, которое я и раньше хорошо знал, открыли мне и всё время открывают то, чего я не знал и сам узнать не мог, — не мое, а Божье. В этом их боговдохновенность. Но, помимо того, есть и другое: больше всего, может быть, я ищу сейчас соборности — это тоже не мое, а в протестантизме не нахожу ее. Это то, чего у меня нет и что мне надо: как Я и Отец одно, так и вы будьте едины. — А в протестантизме всё-таки не нахожу этого.

В прошлом году я прочел много православных книг и статей и, кроме Хомякова и Исаака Сирианина, ничего настоящего; всё остальное — пелагианизм, открытый синергетизм, неумение думать, а главное: не экзистенциально. Затем, когда я их читаю, особенно католические статьи, создается впечатление, что церковь заменяет православным и особенно католикам Христа. Это уже не церковь, основанная Христом на камне веры, а церковь, заменяющая собою Христа. Конечно, я говорю о самой церкви, а не об отдельных верующих.

17 марта. Когда в 1911 г. Ты взял мою руку и положил на Свой плуг, Ты дал мне лицо, то есть личность, она от Тебя. С этого начинается мое самосознание, это первая ступень самосознания — как первый рассказ о творении человека: Ты сотворил меня по Своему образу и как Свое подобие.