Роден - Дэвид Вейс

Браунинг рассуждал о сходстве его скульптур с классической античностью; Стивенсон был очарован их поэтичностью, но больше всего Огюста тронуло восторженное отношение Хэнли. Хэнли был взволнован жизненностью и выразительностью бюстов.

«В какой-то степени, — подумал Огюст, — это характерно и для произведений самого писателя».

Хэнли, у которого была ампутирована нога, два года пролежавший в больнице с костным туберкулезом, часто смеялся, любил крепкое словцо и все приглашал Огюста прогуляться по Сент-Джеймскому парку — сегодня, в первый ясный день, выдавшийся в Лондоне за много недель, парк благоухал. Легро, выполнив свой долг, расстался с ними у дверей галереи, а Стивенсон и Браунинг последовали за Хэнли и французским гостем.

Хэнли заявил:

— Роден, вы похожи на пирата. Мне это нравится.

— Это верно, — сказал Браунинг.

Стивенсон кивнул в знак согласия. А Хэнли и Огюст понимающе улыбнулись друг другу, словно члены тайной секты. Браунинг хмурился, казалось, он был недоволен тем, что остался в стороне, а мысли Стивенсона витали где-то — он любовался природой. Хэнли, хотя и сильно хромал, упрямо не хотел показывать усталость и тянул их все дальше и дальше. Стивенсон и Браунинг извинились и распрощались, а Хэнли привел Огюста к Парламентской площади, показал ему здание Парламента и Вестминстерское аббатство.

— Палате общин всего около тридцати лет, — объяснял Хэнли, — но аббатство даже старше, чем Нотр-Дам.

Огюст одобрительно кивнул; здания произвели на него глубокое впечатление.

— Я считаю эти здания жемчужинами английского искусства.

Огюст согласился. А когда обнаружилось, что оба они одинаково восхищаются готической архитектурой, то поняли, что их первое впечатление оказалось правильным — вкусы их совпадали. Они подружились и дали слово писать друг другу и повидаться при первой возможности.

VII

Турке пришел посмотреть на «Врата ада». Он был вежлив, но это не предвещало ничего хорошего. Пожимая плечами, помощник министра говорил:

— Меня очень огорчает, мосье Роден, вы так много уже сделали, но Адам и Ева на верхушке — не то, о чем мы договаривались. Это не Данте.

Огюст заспорил было, но Турке учтивым тоном сказал:

— Мы удовлетворены качеством работы. — И уже более твердо напомнил ему, что в их соглашении обусловлено придерживаться темы «Божественной комедии».

— Мой дорогой мэтр, — добавил Турке, — мы полностью полагаемся на ваш вкус, высоко ценим его, но Адам и Ева здесь неуместны.

— Почему?

— Просто мы предпочитаем держаться подальше от религии. Это слишком по-библейски… — Турке замолчал, сообразив, что разумнее не договаривать.

— Вы не узнаете в них нас самих?

— Нас самих?

— Мы ведь потомки Адама и Евы.

— Возможно. Но я предпочел бы оставить этот вопрос теологам. Так вот, если вы сможете поставить вверху «Врат» Данте…

Огюст сказал кратко:

— Я сделаю все, как надо.

Турке заговорил о Делакруа и Энгре:

— Оба они большие художники, гордость французского искусства. Взгляды их резко расходились: один выступал за новое в искусстве, другой — за воскрешение старых традиций. Но, в сущности, оба ратовали за одно и то же.

Турке улыбнулся с видом заговорщика, и Огюст понял, что наткнулся на каменную стену и спорить бесполезно. Помощник министра был неумолим, и от вежливости его становилось не по себе.

— «Врата» не должны утратить духа произведения Данте, его силы, поэтичности. Мы в министерстве будем глубоко разочарованы, если вы лишитесь заказа и…

— Возвратите деньги, — добавил Огюст.

— Как раз этого нам хотелось бы избежать. — Взгляд Турке выражал сожаление.

— Когда я получу следующую сумму?

— Вы готовы принять инспектора из Школы изящных искусств?

— А почему бы нет?

— Это не совсем благоразумно. — Турке говорил мягким, вкрадчивым тоном. Он старался быть как можно любезней. — У вас выдающийся талант, мэтр, было бы жаль испортить дело поспешностью. Почему бы вам не сделать «Адама и Еву» отдельным произведением для собственного удовольствия?

«Адам и Ева» были сняты с «Врат». Огюст понял, что так лучше, но Турке не переставал его возмущать.

Он оставил на несколько дней «Врата» и занялся «Евой» в человеческий рост, по которой хотел сделать фигуру поменьше для Лекока. Он заставил Лизу ходить по мастерской и изучал ее тело. Когда каждая деталь запечатлелась у него в памяти — широкие бедра, полные ноги, трепетные груди, — когда убедился, что она держится совсем непринужденно, он начал лепить. Быстро схватил пропорции ее пышной фигуры, но не решил, какую ей придать позу. Он попросил Лизу остановиться, и на лице ее вдруг появилось непонятное беспокойство. Огюст удивился: Лиза не отличалась застенчивостью. Он провел рукой по животу, проверяя, правильно ли передал его округлость, — рукам он доверял больше всего, — и тут она инстинктивно стыдливым жестом прикрыла лицо и грудь.

Огюст не успел даже высказать недовольство. Она сама дала ответ, которого он не находил. Жест был великолепен. Вот эту стыдливую позу он и должен передать.

— В самый раз для Евы, — прошептал он про себя, — Евы, которую только что изгнали из райского сада. — Он приказал ей застыть в этой позе.

— Ужасно холодно, маэстро, — захныкала Лиза.

— Да-да. — Ноги у нее удивительные. Бедра такие округлые. Слегка согнутое колено, именно так, как надо, передает смущение.

— Нам придется работать допоздна. — Он провел пальцами по ее животу. Это была единственная часть тела, которая казалась ему слегка непропорциональной. Снова ощупал живот, и она вздрогнула.

— Больно?

Лиза задвигалась, тяжело вздохнула и сказала:

— Я устала.

— Скоро кончу. — Он поставил ее рядом с глиняным слепком. Обычно он делал много маленьких моделей, но сейчас не до того. — Может, ты голодна, Лиза?

— Нет, благодарю вас.

— У тебя какой-то большой живот. Видно, в последнее время ела слишком много мучного и жирных подливок?

— Уже поздно.

И вдруг он понял: тут что-то не так. Чувство осязания, на которое он почти полностью полагался, подсказывало, что ошибки нет — живот ее увеличился. Не может быть, успокаивал он себя. У Лизы прекрасная фигура, поэтому он ее и нанял. Огюст приказал ей стоять неподвижно, но она снова непроизвольно приняла стыдливую позу. Он коснулся ее руками, и она задрожала. Это его удивило: чего ей стесняться, он проделывал так сотни раз прежде. Выпуклость стала еще заметней. Да ведь так было у Розы, когда… Не может быть… Огюст вдруг нажал на живот, и она вскрикнула.

— О! — Все стало ясно.

— Я ничего не могла поделать, маэстро! — закричала она. — Не могла!

Он сказал с отвращением:

— Ты беременна.

— Но я выйду за него замуж. Обязательно выйду.

— Не в