Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

Живой тятя тотчас прилепил пятаковую свою свечку Николаю-чудотворцу, которого так же чтил и уважал, как мама свою Матушку-казанскую, и затем тотчас подсунул Васю под благословение старого своего духовника Степана Макарыча, наотрез ему сказавши только: «И благословите-ка, батюшка, вот молодца: учиться-ведь идем!»

Старый отец Степан, такой же жесткий, как тятя, много не распространялся, спросил только, как зовут сына, и затем поднесши руку с благословением, хрипло сказал: «На доброе дело, мой свет, ступай, Господь с тобой!»

– Учись же хорошенечко, сынок! – сказал тятя, выводя из алтаря за шею сына.

И затем они совершенно уже молча пошли прямо к училищу.

И так вот, мой снисходительный читатель, не более как через час, вся будущая жизнь моего маленького Васи, a может быть и вся будущая судьба этого простого русского человека вверится, как бог, одному человеку, которого мы просто-напросто привыкли называть незавидным именем «приходский учитель».

Вступление ребенка в школу, по-моему, есть первый шаг вступления человека в действительную нашу жизнь, и смотря потому, как тверд или шаток этот первый шаг, так тверды или шатки будут и его последующие житейские шаги. Каков же должен быть этот приходский учитель, которому вверяется жизнь и судьба сотни людей, и каков на самом деле действительный Иван Иваныч Иванов, учитель приходского училища, служащий уже двадцать лет и носящий уже на себе пряжку за пятнадцать лет беспорочных. Познакомиться с ним покороче.

Кто был Иван Иваныч Иванов – об этом, кажется, говорить нечего: и по имени, и по отчеству, и по фамилии слышно, что он родился от Ивана, но от которого именно Ивана, от русского или иностранного? – это никому неизвестно. Известно нам только доподлинно, что наш Иван Иваныч не имеет ничего общего с теми иностранными иван иванычами, которые с гордостию называют себя русскими-иностранцами, или просто величают себя булочниками, называясь по фамилии Шрек или Дрек, Шварц или Шаверц с приставкою иногда еще благородной частицы фон. Те иван иванычи, как видите, происхождения немецкого; a наш, как кажется, происхождения русского. Отец русского Ивана Иваныча непременно должен быть Иван, но который из шестидесяти трех, бывающих в году – это ни нам, ни даже самому Ивану Иванычу совершенно неизвестно. По метрическому его свидетельству он называется просто: сын Иванов. A которого – поди их разбирай.

На службу русскую Иван Иваныч появился из воспитательного дома, или наконец из такого дома, в котором с пеленок научили его родную свою мать называть тетенькой или тетушкой. Воспитание получил он такое, какое мог дать ему его воспитательный дом. В каждом воспитательном доме обыкновенно являются благотворители, которые величают себя отцами сирот; – около нашего Ивана Иваныча были такие же благотворители, которые хотя и не называли себя отцами сироты, однако, как видится из дела, были около того, a потому и назывались просто дяденькой и тетенькой. Вложили ли тетенька и дяденька хотя что-нибудь религиозно-нравственное в основу воспитания нашего Ивана Иваныча – этого они и сами не могли бы нам сказать. Тетеньке и дяденьке известно было только одно, что им и во сне никогда не снилось, чтобы Иван их сделался впоследствии религиозно-нравственным наставником целого будущего поколения, тем более, что и кличка его всегдашняя была: «Иван-болван». А теперь, как видите, – каприз ли это, случай-ли, или просто «так»… как это иногда случается, только наш Иван называется уже Иваном Иванычем, носит кавалерскую пряжку и, что еще удивительнее, называется учитель.

Теперь мне остается договорить, как Иван Иваныч сделался учителем.

В начале жизненного поприща Ивану Иванычу было открыто много житейских дорог. Мог он сделаться мещанином и купцом, если б отец земной не обделил его капитальцем и мешком; мог он сделаться художником и мудрецом, если б отец небесный не обделил его талантами и умом. Мог бы он даже сделаться землемером и парикмахером, архитектором и цирюльником, ваятелем и портным, если б ему было дано по крайней мере хоть что-нибудь чесать или делить, строить или брить, резать или кроить. И не мог он попасть разве в должность дьячковскую или пономарскую, потому что для этого и родиться нужно тоже дьячком или пономарем; да не мог он еще попасть в одну должность, совершенно свободную от нашего служебного геморроя – в должность городового почтальона, и то собственно потому, что для должности этой ему опять-таки нужно было родиться от какого-то разночинства, между тем как он, мне кажется, родился просто от бесчинства! Но зато, как это последнее нисколько не воспрещало ему сделаться приходским учителем, a напротив было еще самым законным путем к его настоящей должности, то и неудивительно, что Иван Иваныч сделался приходским учителем. Как это сделалось – он и сам не понял, только после уж почувствовал, что это и в самом деле так сделалось.

На второй же важный вопрос: имеет ли Иван Иваныч действительные способности приходского учителя? – я отвечу мнением нашего русского общества, которое единогласно говорит: не очень-то хитро человеку грамотному учить грамоте наших ребятишек, и для этого приходскому учителю вовсе уж не нужно хватать с неба звезд. А с другой стороны, так как директор-математик в течение двадцати лет пишет на послужном списке Ивана Иваныча все одно и то же: «способен и достоин», значит и мне, безо всяких рассуждений, можно написать здесь тоже, что Иван Иваныч действительно способен и достоин быть учителем приходского училища, что подтверждает даже и его беспорочная многолетняя пряжка!

Ну, конечно, между нами будь сказано, в течение двадцати лет были и такие грешки с Иваном Иванычем, после которых и сама безответная пряжка не мало удивлялась, как она осталась на этом человеке! Ну, да что же вы будете делать с этими гадостями? куда вы их спрячете? рассудите, читатель, нас милостиво сами.

Иван Иваныч, вступая в обязанность учителя, дал от себя собственноручное заклятое обещание – прослужить в этой должности двадцать два года, и будь он идиот, или, прямо, человек сумасшедший, – он все-таки, в силу этого обещания, сам по себе не имеет никакого права выйти из учителей. С другой стороны, директору безжалостно выгнать того человека, который мученическою своею жизнью наставника в течение двадцати лет добивался своего жалкого пенсиона – согласитесь, тоже не приходится. Положим, на службе нет ни приязни, ни сожаления, ни сострадания – там одна только голая истина: «закон и отечество», но, читатель, есть же наконец и права человечества!

А во имя этих-то прав человечества, часто – как еще часто! – какой-нибудь бестолковый Иван Иваныч