Наука души. Избранные заметки страстного рационалиста - Ричард Докинз

– У меня есть один под рукой, сэр. Я приготовил его загодя, когда понял, в сколь поздний час вы вернулись из своего клуба вчера вечером.

– Молодчина, Джарвис. Но постой, вот ведь еще какая штука. Этот дарвиновский чувак насвистел мне, будто все произошло случайно. Все равно как крутануть рулетку в Ле-Туке. Или как Неженка Снодграсс попал тогда в лунку с одного удара – и весь клуб потом целую неделю пил за его счет.

– Нет, сэр, это неверно. Естественный отбор – не вопрос случая. Мутация – случайный процесс. А естественный отбор – нет.

– Если тебя не затруднит, Джарвис, возьми разбег и повтори свою подачу. Но в этот раз запусти мяч помедленнее и не крученый. Что такое мутация?

– Прошу прощения, сэр, я слишком много на себя взял. Слово «мутация» происходит от латинского существительного женского рода mutatio – «изменение» – и означает ошибку при копировании гена.

– Вроде опечатки в книге?

– Да, сэр, и, подобно опечатке, мутация не слишком часто приводит к усовершенствованию. Изредка, впрочем, все-таки приводит. В таком случае у нее больше шансов сохраниться и, как следствие, быть переданной дальше. Это и есть естественный отбор. Мутации, сэр, случайны в том смысле, что не имеют никакой тенденции к улучшению. Отбор же, напротив, автоматически предрасположен улучшать, если под улучшением понимать способность к выживанию. Тут почти что напрашивается афоризм: «Мутация предполагает, а отбор располагает».

– Довольно изящно, Джарвис. Сам придумал?

– Нет, сэр, эта шутка – анонимная пародия на Фому Кемпийского.

– Итак, Джарвис, давай-ка посмотрим, крепко ли я ухватил проблему за мягкое место. Мы видим какую-нибудь штуковину вроде глаза или сердца, которая выглядит как четкая задумка, и ломаем голову, как она, черт побери, сюда попала.

– Так точно, сэр.

– Появиться по чистой случайности она не могла, поскольку это было бы вроде попадания Неженкой в лунку с одного удара – как тогда, когда всю неделю у нас была бесплатная выпивка.

– В каком-то смысле это было бы даже невероятнее, чем отмеченный возлияниями подвиг достопочтенного мистера Снодграсса с клюшкой. Воссоединение всех частей человеческого организма исключительно в силу счастливого случая было бы примерно столь же невероятным, сколь попадание мистером Снодграссом в лунку с одного удара после того, как ему завязали глаза и закружили так, чтобы он не имел ни малейшего представления ни о том, где установлен мяч, ни в каком направлении находится лужайка. И если бы при всем при том ему было позволено сделать свой единственный удар только поленом, сэр, вот тогда его шансы попасть в лунку были бы сравнимы с возможностью составить человеческое тело случайным перемешиванием его частей.

– А что, если бы Неженка заблаговременно принял слегка на грудь, Джарвис? Кстати говоря, весьма вероятно, что так оно и было.

– Возможность попадания в лунку с одного удара достаточно мала, сэр, а наши расчеты достаточно приблизительны, так что мы вправе пренебречь возможными последствиями приема стимуляторов на алкогольной основе. Угол, стягиваемый лункой к точке удара…

– Довольно, Джарвис. Не забывай, что у меня болит голова. Что мне ясно видно сквозь туман, так это что шальной случай – просто неудачник, обреченный на провал, и его сразу можно сбросить со счетов. Ну так откуда же все-таки берутся сложные работающие штуковины вроде человеческого организма?

– Ответ на этот вопрос, сэр, был великим достижением мистера Дарвина. Эволюция осуществляется постепенно и на протяжении очень долгого времени. Каждое поколение отличается от предыдущего незначительно, и уровень невероятности, необходимый в каждом конкретном поколении, отнюдь не чрезмерен. Однако по прошествии достаточно большого количества миллионов поколений конечный результат может оказаться действительно невероятным и выглядеть так, будто его спроектировал искусный инженер.

– Но он только выглядит работой какого-нибудь вооруженного штангенциркулем вундеркинда с чертежной доской и миллионом ручек, торчащих из нагрудного кармана?

– Да, сэр, иллюзия замысла возникает из-за накопления большого количества незначительных усовершенствований, каждое из которых достаточно мало для того, чтобы появиться в результате одной мутации, но процесс последовательного их накопления настолько длителен, что создает итоговый продукт, не способный появиться в силу единовременной удачи. Было предложено сравнение с медленным восхождением по пологим склонам того, чему дали несколько кричащее название горы Невероятности, сэр.

– Джарвис, это дусра[273], а не идея, и я думаю, что начинаю въезжать. Выходит, я не слишком заблуждался, когда назвал эволюцию «проболюцией», так ведь?

– Не слишком, сэр. Данный процесс чем-то напоминает выведение скаковых лошадей. Путем проб коннозаводчики выясняют, какие лошади бегают быстрее, и отбирают самых быстроногих в качестве прародителей для будущих поколений. Мистер Дарвин осознал, что и в природе действует тот же самый принцип – и ему не нужны ни селекционеры, ни пробы. Особи, которые бегают быстрее, автоматически подвергаются меньшей опасности, что их поймают львы.

– Или тигры, Джарвис. Тигры очень проворны. Чарномаздран Брахмапур рассказал мне об этом в «Отстое» буквально на прошлой неделе.

– Да, сэр, и тигры тоже. Легко могу себе представить, что у его высочества была масса возможностей наблюдать их со спины своего слона. Вся суть, или соль, в том, что самые быстроногие лошадиные индивиды выживают, дабы размножиться и передать дальше гены, сделавшие их быстроногими, поскольку эти особи с меньшей вероятностью оказываются съедены крупными хищниками.

– Клянусь Юпитером, это логичнее некуда! И подозреваю, что самые быстрые тигры тоже начинают плодиться, ведь им первым удается заграбастать свой непрожаренный бифштекс со всеми потрохами в придачу и таким образом выжить, чтобы завести тигрят, которые, когда подрастут, тоже будут шустро бегать.

– Верно, сэр.

– Но это потрясающе, Джарвис. Это прямо-таки как трижды попасть в двадцатку. И то же самое срабатывает не только для лошадей и тигров, но и для всего остального?

– Именно так, сэр.

– Но погоди минутку. Как я понял, это разносит Книгу Бытия в пух и прах. И где же тогда оказывается Бог? Судя по тому, что говорит этот дарвиновский тип, Богу остается не так уж много работы. Я хочу сказать, уж мне-то известно, что такое недозанятость, и, если ты видишь, к чему я клоню, Бог-то оказывается недозанятым.

– Чистая правда, сэр.

– Тогда, ну… Да черт подери! В смысле, почему же мы в таком случае вообще верим в Бога?

– В самом деле, почему, сэр?

– Джарвис, это поразительно. Нелегковерно!

– Невероятно, сэр.

– Да, невероятно. Теперь я буду смотреть на мир новыми глазами, а не через тусклое стекло, как говорим мы, библеисты. Не утруждай себя этим коктейлем. Кажется, он мне больше не нужен. Я чувствую себя как бы освобожденным.