Ледяное сердце эриды. За гранью - Цитианка

— Вот как.

— Да, — отвечает она, складывая руки на груди. — Я устала прятаться от людей. Если в этой книге есть что-то важное, я хочу это знать. Сама.

— Я не беру на себя ответственность за то, что в этой книге может не оказаться ничего. Ни ответа. Ни чуда. Ни вашей великой перемены. Обычный дневник вполне может остаться обычным дневником, как бы вам ни хотелось обратного.

— Это уже не твоя забота, — вставляю я, пряча шприц в дорожной сумке. — Твоя забота перевести все, что сможешь.

Он поднимает на меня взгляд, но спорить не начинает. И хорошо. У меня уже нет желания слушать его сухие рассуждения о том, как мир редко дает людям и эридам то, на что они надеются.

Я перевожу взгляд на Ривена, который уже присел на корточки и гладит Лютика. Кот жмурится, довольно прижимаясь к его ноге. Кажется, в отличие от собак, эти звери куда проще относятся к эридам. Но в следующую секунду входная дверь открывается, и Лютик резко отшатывается от Ривена, шерсть на его спине встает дыбом, а хвост распушается в толстую щетку. Прижав уши, кот не сводит взгляда с вошедшего.

Я тоже оборачиваюсь.

На пороге стоит мужчина, слишком похожий на Рогнара. То же сухое вытянутое лицо, тот же тяжелый взгляд из-под бровей, только моложе и жестче. Светлые волосы растрепаны, на лице лежит усталость. Усмехнувшись краем рта, он медленно обводит взглядом комнату, задерживаясь на мне, на Ривене, на Лейне, и качает головой.

— Ну надо же. Для старика в отставке у тебя слишком оживленная жизнь, отец. Я смотрю, эридов в твоем доме уже стало больше, чем мебели.

— Тебе бы стоило быть им за это благодарным, Гарет, — сухо отвечает Рогнар. — Если бы не эриды, ты бы сейчас не стоял на ногах и не разгуливал по дому с таким лицом.

Я невольно замираю.

Благодарным.

Рогнар, который всю жизнь смотрел на нас как на материал для своих опытов, сейчас спокойно говорит своему сыну быть благодарным эридам. А потом до меня доходит.

Лекарство.

Я быстро перевожу взгляд на Гарета, уже совсем иначе всматриваясь в его лицо, в цвет кожи, в то, как он дышит, как твердо стоит на ногах. Не здоровый. Нет. Но и не такой, каким я его представляла после всех разговоров о Вороньей хвори.

— Значит… — произношу я, прежде чем успеваю остановить себя. — Лекарство помогло?

— Да. Симптомы ушли, — отвечает Рогнар, и в его голосе проступает сдержанная гордость. — Жар больше не возвращается. Крови в кашле нет. Слабость еще останется на какое-то время, но худшее позади. Я уже отправил небольшую первую партию в Арвалис. Хватит, чтобы проверить на других тяжелых случаях.

— Если хоть один слух пройдет о том, откуда ты…

— Не пройдет, — обрывает он меня резко, даже не дав договорить. — Я не идиот, эрида. Люди получают лекарство, а не объяснение. И так будет дальше.

Я еще несколько секунд смотрю на него. Верить Рогнару до конца я не могу, но сейчас мне приходится принять хотя бы это.

Я медленно выдыхаю, все еще не сводя с него взгляда.

— Рада, что лекарство помогло, — говорю я наконец, и эти слова даются мне тяжелее, чем должны. Потом я перевожу взгляд на Гарета, всматриваясь в него внимательнее, чем стоило бы. Пытаюсь прочесть в нем его имфирион. Он ощущается слабо, едва заметно, как легкий тусклый след на фоне того, к чему я привыкла рядом с Каином. Но даже так я чувствую в нем сопротивление. Будто он и правда благодарен за то, что выжил, но сама цена этого спасения все еще царапает его. Словно принять жизнь из рук отца для него уже трудно, а принять, что эта жизнь держится еще и на эридах, труднее вдвойне.

— Нам пора выдвигаться, — говорю я, повернувшись к Ривену.

Он коротко кивает, отпуская кота. Лютик тут же настороженно обходит Гарета по дуге, не сводя с него глаз, и только потом снова жмется ближе к Лейне. Рогнар уже раскрывает дневник, стараясь выглядеть так, будто делает мне одолжение и терпит все это через силу. Но я слишком хорошо вижу, что дневник ему интересен не меньше, чем мой имфирион.

Ривен распахивает дверь и отступает в сторону, пропуская меня.

Впереди Калдор. Город, с которого однажды все началось для меня. Город, где я была врагом и пленницей, а потом чем-то большим.

Теперь мне придется вернуться туда снова.

И я очень надеюсь, что не для того, чтобы там все и закончилось.

•✦•

Первый час мы едем так быстро, что говорить просто не выходит, и мне даже спокойнее от этого молчания. Снег на дороге уже стоптан, копыта не вязнут слишком глубоко, и потому можно гнать лошадей быстрее, не боясь, что они сорвутся на наледи или провалятся в рыхлый наст. Мимо мчатся сосны, время от времени сбрасывающие с ломких ветвей легкий пух снега. Холод режет лицо, капюшон все время тянет назад ветром, а я снова и снова прокручиваю в голове одну и ту же мысль. Как именно воткну шприц в сердце Каина. Как подойду к нему так близко, чтобы он ничего не понял раньше времени. Как вообще заставлю его не перехватить мою руку раньше, чем игла войдет под кожу. Может, дождаться момента, когда мы останемся наедине. Может, сказать правду сразу. Может, подойти к нему и сделать все так быстро, чтобы он просто не успел понять. Но каждый раз все упирается в одно и то же. Это Каин. Он теперь видит опасность раньше, чем она успевает обрести форму. Чувствует ложь по одному взгляду.

И все равно я должна это сделать.

На длинном спуске, где колея уходит между елями и становится совсем зыбкой, нам приходится придержать коней. Ривен первым натягивает повод, его конь коротко фыркает и переходит на более ровный шаг. Вместе с этой вынужденной медлительностью в нас обоих возвращается возможность говорить. Именно этого я и не хотела. Ривен едет рядом, сутуля плечи под плащом, и сначала долго молчит, но я знаю этот его вид слишком хорошо. Он что-то обдумывает. Что-то неприятное. И, конечно, решает сказать это именно сейчас.

— Ты уверена, что сейчас подходящее время, чтобы вернуть Каину… жалость?

Я даже не сразу понимаю, что именно слышу.

—