Кровь зимы - Екатерина Насута

Коснуться.

Представить Белогора. И нить к нему вспыхивает, тянется. Какая короткая. Он рядом. Совсем рядом. Руку протяни… нить прочная, как и сама тропа. И Кая тянет. Шипит, потому что сквозь метель пробиваться тяжело.

Но её нет.

Понимание приходит внезапно. Ни льда, ни метели. Ничего нет. Это просто морок, а морок разбить… стоит так подумать, как раздается сухой треск и метель замирает отпечатком на стекле. Стекло же хрустит и рассыпается с шелестом змеиным…

И у неё получается дотянуться до Белогора. Он горячий, пылает ярко. И это пламя питает её же силы.

Рывок.

Шаг.

И она уже рядом, за спиной.

— Мира⁈ — Белогор оборачивается. — Мира!

И Кая вновь не сразу понимает, что это он к ней обращается.

— Руку, — она хватает его сама, за железную, которая почему-то холодна, пусть ей и надо бы раскалиться. Думать над причинами некогда, и Кая просто дергает, вытаскивая волхва на тропу. — Идём!

Нить держит.

Даже двоих держит, что хорошо. А теперь просто. Снова рывок.

И ещё один шаг.

И спина Волкова вырастает из метели.

— Уходи! — князь оборачивается и выпускает огненную плеть, которая, скользнув над головой Каи, пытается задеть того, кто стоит там, у границы. — Давай… тварь… какая же тварь…

Метель не улеглась. Исчезла, сменившись рыхлым сизоватым туманом. И снова он прятал границы и стены, будто не было ничего — ни развалин, ни сада. И весь мир сузился до этой бесконечной поляны.

Она стояла у своей могилы, женщина с золотыми волосами, с мертвыми глазами. Губы её шевелились, только голоса слышно не было…

— Спина к спине, — рявкнул Волкво. — Девка, раз не ушла, то стой смирно, не вылазь…

И её запихивают между двумя спинами. И те сдавливают да так, что дышать сложно.

— Я… я могу, — Кая не пытается освободиться. — Что я могу?

Вот это правильный вопрос.

— Потяни силу. Позови источник. Если откликнется, то… — Волков даже не обернулся. — А лучше уходи, пока можно…

Земля под ногами вздрагивает и проседает. Камень вдруг становится мягким, и Кая чувствует, как в него погружаются ноги. Медленно, как в болото.

И уже нет камня. Он растекается темной жижей, а под ним, размокая, жижей становится и земля.

Пламя Волкова тотчас устремляется вниз. Жижа вскипает. И снова пахнет сперва волосом, потом и мясом, но ничего не меняется.

Только женщина подходит ближе. Настолько, что виден пушок, укрывающий её лицо.

— Не дари-ка ты мне злато,

Подари мне сам себя[1]…

Она обрывает песню и протягивает руки.

— Иди ко мне, любый мой… позволь обнять тебя… дай поцеловать уста твои сахарные…

При этом её рот раскрылся, и между губами протянулись те же белесые нити. Как будто кто-то пытался зашить этот рот, обрекая женщину на немоту. Но…

— Прижму тебя к груди, к самому сердцу…

За этой женщиной стояла вторая.

И третья.

И четвертая… и там, дальше, земля шевелилась, выдувая пузыри, выпуская…

— Твою же ж мать, Волков!

— Матушку не трогай!

— Да что у тебя тут творится⁈

— Сам охреневаю, не поверишь! — князь и Белогор медленно ступали по кругу, при этом умудряясь не выпускать Каю, и заставляя её тоже поворачиваться. — Не было ничего такого! Не было, я бы заметил!

Крик прозвучал почти отчаянно.

И тварь рассмеялась…

— Хоровод! — она хлопнула в ладоши. — Сестрицы, становитесь в хоровод! Давайте же, покружим добрых молодцев…

— Нельзя дать им собраться, — Белогор остановился.

А золотоволосая, ухватив двух других, потянула их, заставив идти за собой, будто и вправду собирала хоровод.

— Ты куда, голубь, ходил,

Куда, сизый, улетал…[2]

Девичьи голоса ударили по ушам, визгом, воплем. И Волков вздрогнул, пригнулся и зашипел…

— Бей!

Он и сам ударил, огненным хлыстом, вот только девицы отпрянули, и подхватили ещё двоих… в руках Белогора загудело пламя, чтобы выплеснуться хороводу под ноги.

И снова крутанулись твари, взметнулись белые юбки, хлопнув по ногам, а пламя зашипело и увязло в белизне. К хороводу присоединились ещё две.

И ещё…

— Что они делают? — тихо спросила Кая.

— Круг собирают.

— Это… ведьмы?

— Не совсем… тварь подчинила их души, вытянула жизнь, заменив… так, потом! Если выживем, — Волков крутанул рукой, и плеть взвилась, чтобы полоснуть круглолицую пухлую девушку по лицу.

И пламя зашипело.

И девица тоже.

Оскалившись, она рванула к