Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

беспощадную жестокость в изображении внешнего и почему-то «внутреннего» быта, что бы это ни значило. Сцены с доктором определенно нравятся критику. Фельзен любил писать о таких сложных, запутанных отношениях. Но вот морская ударная сцена вызывает у рецензента сомнение:

«Эпизод с англичанином, предельно откровенный, мне кажется, совсем неудавшимся, хотя меньше всего в нем цинизма и порнографии. Об этом говорить не приходится – чересчур безнадежный и грустный фон. Просто читатель, по-моему, не задевается и недостаточно верит. Видимо не прочувствована задетость самой героини – и оттого не нашлось более нужных и неотразимо увлекательных слов».

Сложно сказать, какие неотразимо увлекательные слова хотел бы увидеть Фельзен в описании того же «обелиска», но факт остается фактом – путь героини к самоутверждению через внебрачную связь вызвал сомнение даже у близких по духу авторов. На выход полной версии «Тела» откликнулись и топовые критики эмиграции. 9 марта 1933 года в «Последних новостях» опубликован отклик Адамовича под названием «Человеческий документ». По сути, он использовал книгу Бакуниной для продвижения собственной идеи о ненужности чрезмерной «писательской техники», убивающей личностную непосредственность и убедительность текста. С этой позиции он объективно хвалит книгу:

«Вероятно, книга Бакуниной многим покажется близка, – женщинам, в особенности, если только найдут они в себе силы это безотрадное повествование прочесть. Есть люди – сейчас, в нашей эмиграции их много, – которые живут как бы в оцепенении. Если их встряхнуть за плечи, разбудить, спросить: “подумайте, очнитесь, разве это жизнь?”, – они на миг встревожатся и ужаснутся, пока сон не одолеет их снова… Бакунина это и делает, с силой подлинной искренности и страстью отчаяния».

Но страсть отчаяния вместе с искренностью не могут заменить убедительности художественной:

«Пишет женщина… С художественной стороны, роман до крайности неровен. Попадаются страницы ужасающие: не могу выразиться иначе. Нет ничего тягостнее эротики, которую пытаются украсить картинными и аляповатыми сравнениями, пышными образами и прочей дребеденью, рассчитанной на то, чтобы создать впечатление какой-то доморощенной “Песни песней”. Получается не Библия, а Вербицкая в ухудшенном издании: все вообще эротические сцены ужасны у Бакуниной».

Еще строже о «Теле» высказался Ходасевич. 11 мая 1933 года он выступил с обстоятельным разбором романа в «Возрождении» в рубрике «Книги и люди». Прежде всего, для разминки пера, он высказал явно сексистское утверждение:

«Книга написана женщиной: даже и в наши грубые времена хотя бы оттенок стыдливости составляет не только эстетически желательное, но и этически необходимое свойство ее пола».

Со стыдливостью здесь не очень, да и «человеческий документ», о котором писал Адамович, также не выглядит убедительным в силу его банальности:

«Нельзя сказать, что героиня г-жи Бакуниной вовсе глупа. Но ее средний, расхожий ум, воистину, как слепой котенок, непрестанно тычется в “вопросы”, которых не умеет разрешить прежде всего потому, что и не умеет правильно поставить. Вероятно, читателям с таким же ограниченным умом “вопросы” бакунинской героини могут показаться глубокими и важными. В действительности они просто неинтересны, банальны, как неинтересна и банальна она сама со всею своей биографией».

Ходасевич расходится и обвиняет Бакунину в неумении писать эротику:

«Лук и стрела – ненапрасно суть атрибуты Эроса. Эрос сам ранит иль постигает намеченную им жертву. Такой человек, постигнутый Эросом, как откровением или напастью есть человек, так сказать, эротический (в высоком смысле слова). Героиня же г-жи Бакуниной сама ищет Эроса, силится подвернуться под его стрелу или хотя бы себя уверить, будто стрела настигла ее. Этим путем стремится она если не освятить, то хотя бы в своих собственных глазах несколько облагообразить те грубоватые пути, на которые ее толкает сексуальный инстинкт. Она по природе своей не эротична, а всего только сексуально возбудима. Может быть, между этими двумя свойствами нет большой разницы с точки зрения физиологии, но духовная разница между ними огромна. У бакунинской героини инстинкт откровенно предшествует возникновению любви (или того, что она называет любовью). В истинной любовной трагедии эти два момента совпадают».

Финал текста Ходасевича – торжество мужского шовинизма и гендерных стереотипов в отношении сексуально возбудимой героини, а может быть, и ее создательницы:

«Страницы, посвященные хождению на рынок, стирке белья и приготовления пищи, выходят у нее несравненно содержательней, чем страницы, посвященные теме любви. Они и написаны с несравненно большим умением, вкусом, даже пафосом: естественное следствие того, что на этих страницах дело касается сферы, более ей доступной и более продуманной. Тут ей суждены даже некоторые озарения. Ее мысль о необходимости делать полы в кухнях несколько покатыми, чтобы вода при мытье стекала, – чрезвычайно удачна».

В личном общении между собой коллеги по перу также отзывались о творчестве Бакуниной без восторга. Знакомая нам Даманская в письме к Екатерине Кусковой пишет:

«У Бакуниной тело есть – даже много. Немолода, некрасива, типа чухоночного. Пишет стихи, иногда недурные. Талантлива ли? А как на Вашу оценку? По-моему – тут предельная откровенность и отвага бесстыжая заменяет талант. Блеф!»

Но это скрыто от глаз автора. А если отзвуки неприязненных оценок до Бакуниной и доходят, то их можно списать на банальную зависть. Внимание официальной критики явно льстит Екатерине Васильевне. Ее письмо к Евреинову от 12 апреля 1933 года также можно назвать отчетом о литературной виктории, границы которой стремительно расширяются. Как и в предыдущем послании, Бакунина начинает с «наивных» жалоб в адрес ненавистников «Тела», демонстрируя женскую слабость и беззащитность настоящего таланта:

«Я слышу столько осуждений своей книжки, которые переносятся и лично на меня, что сама ужасаюсь содеянному. Но меня удивляет то внимание, которое ей уделяется. Ведь это нечто спешно сделанное и маленькое. Мне страшно хочется еще писать, успеть написать, – но обстоятельства так сложились, что сейчас я ничего не в состоянии делать в литературной области. Время и силы уходят на бесконечность мелочей. Нет совершенно никаких заработков, и получается какое-то средневековое самопроизводящее хозяйство, главной тяжестью ложащееся на женские плечи.

Может быть, мне удастся передохнуть, если будут переводы “Тела”. Через проф. Сперанского, который случайно имеет отношение к испанскому издательству, книга отправлена в Барселону и рекомендована в ответ на запрос оттуда, что переводить. В Германии взялась хлопотать С. Ю. Прегель – но в связи с тем, что там сейчас творится – мало надежды. Не до того. Молчит и Прегель. Закончен французский перевод, но не знаю, куда с ним обратиться и как. Не знаете ли Вы ходов? Буду Вам благодарна за указания.

Слышала, что книга <нрзб.> переведена на голландский язык. Может быть, и в этом направлении Вы можете оказать мне содействие?»

Скорее всего, Евреинов откликнулся на просьбу жены своего актера. Роман «Тело» в переводе