Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

на французский вышел в 1934 году в издательстве «Stock». Переводчик Дуся (Ида) Эргаз спустя двадцать лет в качестве литературного агента способствовала первой публикации набоковской «Лолиты» в небезызвестном для ценителей терпкого эротического слова издательстве «Olympia Press». Увы, «Тело» так и не стало международным бестселлером. Печальное свидетельство тому – заметка в «Последних новостях», вышедшая в 1938 году с названием «Помогите русской писательнице»:

«В Париже, в глубокой нищете живет русская писательница, которой в ближайшие дни грозит опасность очутиться на улице.

Живет она с больным мужем и безработным сыном в “ателье”, с каменным полом и стеклянным, протекающим потолком. Ателье не отапливается. Тут же приходится стирать и вешать белье. Все от сырости плесневеет, соль и сахар мокрые, также как и одежда, белье, подушки, одеяла. Приходится ложиться в постель в мокрой рубашке.

За квартиру долг 580 фр., и хозяин грозит выгнать всех на улицу».

Далее говорится, что семья живет на 4 франка в день – страховые выплаты сына, потерявшего работу. Ранее писательница продавала лотерейные билеты в фанерной будке, получая за это 7 франков в день. По словам самой нуждающейся, она не может даже сходить к французскому издателю, так как плохо одета. Редакция просит «отзывчивых людей» присылать пожертвования с пометкой «для Нищей писательницы».

Заметку вклеил Ремизов на форзац берлинского издания «Тела». С высокой долей вероятности речь в ней идет об Екатерине Бакуниной – авторе несостоявшегося бестселлера о русской леди Чаттерлей. Русская порнография за тридцать лет прошла странный путь. Начавшись как явление сугубо идеологическое и даже, как бы дико это ни звучало, духовное, она так и не сумела показать читателю то, ради чего создавалась. Прививка здорового ростка европейской эротики также ничего не дала. Обсуждая роман Бакуниной, в котором действительно присутствовала, пусть и криво написанная, порнографическая сцена, русская публика упорно уводила разговор в сторону обсуждения «человеческого документа», умственных способностей героев и даже способов монтажа полов в кухнях. Иванов, взявшись за написание «Распада атома» и желая нанести максимальное оскорбление публике, в том числе использовал и приемы порнографической литературы. Опыт Бакуниной был перед его глазами.

Итак, «Распад атома». Известно, когда была поставлена последняя точка в скандальной книге. Это произошло 24 февраля 1937 года. Сам процесс зарождения этого небольшого текста остался за пределами воспоминаний. Есть только несколько замечаний самого автора о генеалогии произведения с указанием на возможные влияния. Одно из самых известных содержится в письме Иванова своему главному корреспонденту последних лет жизни – Роману Гулю. Скажу пару слов о природе их общения. Со стороны может показаться, что оснований для настоящей, пусть и заочной, разделенной океаном, дружбы было совсем немного. Роман Гуль никогда не писал стихи, его основные годы европейской эмиграции прошли в Берлине. Хотя Иванов также какое-то время жил в Германии, отношений между ним и Гулем не завязалось. Вот автор «Я унес Россию…» вспоминает берлинский Дом искусств:

«Выступало множество людей: Толстой, Эренбург, Адамович, Георгий Иванов, Степун, Ремизов, тот же режиссер Камерного театра Таиров».

Иванов, как видим, «один из ряда». По своим политическим взглядам Гуль близок к эсерам, которых Иванов явно не жаловал. После участия в знаменитом походе Добровольческой армии на Кубань, Гуль покидает ряды белой армии. Объяснение – сословный характер белого движения. Гуль почувствовал, что для народа «офицерская армия» – чужая, генетически связана с «барином».

«Другая причина моего ухода из Добрармии была душевно-личная. Если бы я работал в каком-нибудь штабе или в Осваге, у меня не было бы предметного опыта гражданской войны. Но я был простым бойцом с винтовкой в руках: поэтому опыт имелся. Я узнал до конца, что значат слова: гражданская война. Это значило, что я должен убивать неких неизвестных мне, но тоже русских людей: в большинстве крестьян, рабочих. И я почувствовал, что убить русского человека мне трудно. Не могу. Да и за что? У меня же с ним нет никаких “счетов”. За что же я буду вразумлять его пулями».

Мемуаристы дружно говорят о человеческой грубости и даже неотесанности автора «Ледяного похода» и «Генерала БО». Гуль любил говорить правду в лицо, мог использовать при этом и весьма экспрессивные выражения. Конечно, есть «рабочий вариант», объясняющий заинтересованность Иванова в общении со своим корреспондентом. В 1950 году Гуль отправляется в Америку. Достаточно быстро он находит сферу применения своей недюжинной энергии – тот самый «Новый журнал», основанный Алдановым. Его главный редактор в то время – профессор Карпович – часто и подолгу болел и с удовольствием переложил редакционные хлопоты на деятельного ответственного секретаря «Нового журнала». Так что именно от Гуля зависели скорость появления на страницах издания текстов Иванова и Одоевцевой и «категория оплаты». В переписке ожидаемо всплывает тема «авансов» под «уже практически написанную вещь». Последние годы омрачались падением и без того не слишком высокой работоспособности Георгия Владимировича. Иванов в переписке часто упоминает свои тексты разной степени готовности, предлагая их потенциальному покупателю. Иногда он делал весьма смелые заявления. Так, в общении с Юрием Иваском неожиданно возникает сюжет, связанный с вроде бы уже давно забытым и заброшенным романом «Третий Рим». Из письма от 29 ноября 1952 года:

«Что собственно Вы предлагаете мне относительно “Третьего Рима”? Я не совсем понял и буду благодарен, если напишете об этом подробнее. “Третий Рим” напечатан в двух N “Сов[ременных] Записок” – целиком первая часть и еще отрывок второй части в “Числах”. Я бросил в свое время его печатанье, так как опасно заболел. “В принципе” он закончен – т. е. в черновом виде. И если было бы нечто конкретное, я мог бы месяца в два свести все концы и представить кому надо рукопись. Но работать мне трудно (физически) и “просто так”… мне не хотелось бы нагружать себя этой работой. Да и переписка на машинке очень “кусается”… И так – пожалуйста – уточните в чем дело».

Кроме разговоров о «написанных вещах» в переписке с Гулем активно обсуждаются и вещи приземленного, бытового свойства. Чета поэтов испытывала нужду в самых простых предметах гардероба. Благодаря письмам, кстати, нам доступны точные антропологические данные Иванова и Одоевцевой. Из письма от 23 июня 1953 года:

«Мой рост 175 см., ее 167.

Длина рук моя 59, ее 57.

Обхват груди мой 90, ее 88.

Талия моя 78 см., ее 66 см».

Из этого же письма:

«Конечно, нам – если это возможно и для Вас необременительно – нужны вещи. Какие? Более менее всякие. Более всего мы оба были бы довольны получить по непромокаемому пальто. Если непромокаемых нельзя, то недурно и промокаемые. Я лично был бы очень польщен костюмом