Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

собственные игры в зависимости от химических процессов – как эндогенных, так и привнесенных: например, кокаин и марихуана могут изменять время, нейротрансмиттеры допамин, адреналин – химические вещества, которые играют прямую роль в его восприятии. Деформируют время некоторые заболевания (болезнь Паркинсона, Альцгеймера, шизофрения).

Давно стала очевидна несводимость такой предельно сложной системы к цифровым алгоритмам. Как минимум, наше сознание представляет собой более чем один способ обработки информации, вовсе не все они осознаваемы (т. е. могут и не принадлежать сознанию) и не описываются вычислениями в традиционном смысле. Паскаль писал, что разум действует медленно, учитывая так много факторов и принципов, что поминутно устает и разбегается, не имея возможности одновременно удержать их. Чувство действует иначе: мгновенно и всегда. На самом деле, то, что он в своих «Мыслях» называл чувством, вдохновением, сердцем, «чутьем суждения», обозначало непосредственное познание живой реальности в противоположность рассудочному знанию и рациональным выкладкам. Не стоит забывать о еще одной неприятности: я могу знать нечто, не зная о том, что я это знаю.

Вернемся к Паскалю – как эху Августина: «Мы никогда не задерживаемся в настоящем. Мы вспоминаем прошлое; мы предвкушаем будущее, словно хотим поторопить его слишком медленный шаг, или вспоминаем прошлое, чтобы остановить его мимолетность. Мы так неосмотрительны, что блуждаем по недоступным нам временам и вовсе не думаем о том единственном времени, которое нам принадлежит… Настоящее не бывает никогда нашей целью… мы вообще не живем, но лишь собираемся жить…»[181].

Итак, похоже, что тексты нейронной сети читает сама нейронная сеть, в которую мы попались, или которой, возможно, являемся… Утешает лишь то, что в нее попался и мир. Или она сама и есть мир. И форма ее, и плотность, изящество плетения, гибкость и упругость – живые, и мы можем вывязывать свои узоры, не подчиняясь шаблонам, данным нам a priori – для устойчивости.

P. S. Посвящая эти скромные заметки замечательному человеку и мыслителю Владиславу Александровичу Лекторскому, я хотела бы, глядя из экспериментальной когнитивной науки, подчеркнуть не вполне осознанную моими коллегами роль аналитической философии, необходимой для правильной интерпретации теорий, формулируемых конкретными науками на основе эмпирических данных. Более того, задача ее – формулировать и сами вопросы, которые эмпирические науки должны ставить и проверять в своих экспериментах. Работы Владислава Александровича – замечательный учебник правильного размышления о когнитивных процессах.

Т. В. Черниговская. Язык как интерфейс между сознанием и мозгом[182]

Быть может, прежде губ уже родился шепот И в бездревесности кружилися листы, И те, кому мы посвящаем опыт, До опыта приобрели черты.

О. Мандельштам

Пионерская книга Д. И. Дубровского «Психические явления и мозг» (1971)[183] на долгое время определила научный и философский подход к сложнейшей проблеме соотношения сознания и когнитивных процессов в целом и их «материального субстрата», свойства которого за эти годы оказались настолько многомерными и диффузными, что по мере усложнения техники визуализации мозговой активности это парадоксально дает мне основания для некоего «локального агностицизма». То, что казалось твердо установленным и, более того, ежедневно подтверждаемым клиническими данными, – локализованность основных сенсорных и когнитивных функций – вызывает теперь серьезные сомнения, основанные на фМРТ, ЭЭГ и ПЭТ исследованиях, показывающих не только участие многих зон мозга в любой серьезной когнитивной работе, но и статистическую неопределенность, индивидуальную вариативность и нестабильность при многократных пробах.

Несмотря на огромный прогресс когнитивных исследований и, в частности, нейронаук, психофизическая проблема по-прежнему вызывает горячие споры. Идеальное и субъективное в отношении к категории психического, соотношение осознаваемых и бессознательных процессов, сложность нейрофизиологической интерпретации чувственного образа, проблема изоморфизма между субъективными явлениями и их нейродинамическими носителями – всё это темы, которые в книге Д. И. Дубровского были поставлены ясно и смело и не потеряли актуальности по прошествии более 40 лет.

По-прежнему при описании ментальных явлений (субъективной реальности) и сведении их с нейрофизиологическими процессами имеет место «провал в объяснении», ибо ментальные процессы – не физические, а значит, не могут быть прямо сведены к пространственно-временным координатам (см. Нагеля «Мыслимость невозможного и проблема духа и тела», согласно которому, сознание следует признать концептуально несводимым аспектом реальности)[184]. Параллельное описание нейрофизиологических процессов и ментальных состояний, ими вызываемых, никак не помогает ответить на вопрос, как поведение нейронной сети порождает субъективные состояния, чувства, рефлексию и другие феномены высокого порядка. Без смены фундаментальных представлений о сознании такой провал в объяснении преодолен быть не может, и здесь решающая роль аналитической философии бесспорна.

Субъективная реальность, qualia, или феноменальное сознание – едва ли не центральная проблема в клубке этих сложнейших вопросов. На это указывает, в частности, Эдельман[185], подчеркивающий, что эволюция закрепляла способность порождать субъективные феномены, имеющие кардинальное значение для процессов высокого порядка. Тем не менее, классическая когнитивная наука пока не может найти для qualia адекватные координаты.

Об этом написано и продолжает писаться огромное количество статей и книг, и современное состояние проблемы очерчено в недавних работах Дубровского и других исследователей[186].

По-прежнему при описании сознания пользуются разнообразными и противоречивыми признаками, вплоть до радикальных: например, Аллахвердов в своей психологике рассматривает психику как логическую систему; все обнаруживаемые в экспериментах границы участия сознания по переработке информации признаются фактически не связанными со структурой мозга. Процессы автоматического создания «догадок о мире» он считает протосознательными и указывает на необходимость специального механизма, проверяющего правильность этих догадок. Этот механизм и объявляется сознанием[187]. Но если сознание – это «счетная палата», «ревизор», то тогда разговоры о его видах (силлогистическом, мифологическом, архаическом, синкретическом и т. д.) вообще теряют смысл, ибо нерелевантны по определению.

Какую бы позицию в определении основных свойств сознания мы ни занимали, важнейшим является поиск адекватного кода – кандидата на расшифровку. Не вижу более сильного кандидата, чем вербальный язык, с помощью которого, как я все более убеждаюсь, мозг и разговаривает с нами, с его помощью у нас есть надежда хоть как-то добраться до смыслов и структур, знаков и инструментов, которыми на самом деле пользуется мозг. Роль языка – огромна, ибо именно он показывает нам, как мир членится и формируется для человека. Не думаю, что здесь перепутана причина со следствием (напомню, что, по Дикону, язык оккупировал мозг, которому и пришлось приспосабливаться к новым условиям[188]. На самом-то деле речь идет об эпигенетических процессах[189]. Вспомним и здесь Мандельштама:

Я и садовник, я же и цветок,

В пустыне мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло.

Но как перепрыгнуть