Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

социального поведения и интеллектуальные потребности, обусловленные социумом. Это же, с другой стороны, привело к уязвимости мозга для генетических или иных нарушений: такова плата за сложную организацию нейронной сети. Согласно одной из гипотез, «генетические события», произошедшие с Homo sapiens до исхода из Африки, дали толчок к появлению церебральной асимметрии, обеспечившей языковые процессы[143], а согласно другой – к появлению спектра развития психики: гомозиготная форма давала шизофренический фенотип, а гетерозиготная – шизотипический тип личности с нетривиальными когнитивными способностями высокого уровня, что делало таких индивидуумов относительно адаптированными и, более того, вносящими серьезный вклад в культурную и научную историю человечества[144]. Здоровый взрослый человек наследует основные характеристики своего вида – язык и способность строить модель сознания другого человека, что обеспечивает адекватное социальное поведение.

Механизмы, обеспечивающие язык и другие высшие функции, на протяжении всей истории их изучения рассматриваются в рамках то локализиционистской, то холистической модели. В настоящее время, несмотря на накопленный за эти годы огромный и надежный фактический материал, ситуация мало прояснилась, и парадигмы продолжают сосуществовать или чередоваться. И все же благодаря клиническим данным и функциональному картированию мозга можно с достаточной степенью уверенности говорить о зонах мозга, обеспечивающих различные аспекты языковой деятельности человека. Например, показано, что разные грамматические категории имеют разные нейрональные представительства[145]. Нужно однако заметить, что эти данные очень неоднозначны и требуют отдельного обсуждения: на обработку синтаксиса и морфологии влияет много факторов – от модальности предъявления стимулов и типа задания до роли семантики и более широкого контекста: например, Анджела Фридеричи с соавторами, показала, что в синтаксические процедуры вовлекаются билатеральные механизмы, передне-височные отделы коры и зона Вернике[146]. Изучение восприятия эмоциональной просодики выявило вовлечение в этот процесс правой префронтальной и правой нижней фронтальной коры[147] и распределение функций между полушариями в зависимости от типа просодики[148].

О распределенности функций в мозге говорят и энграммы памяти: один и тот же когнитивный объект оказывается компонентом сразу нескольких ассоциативных множеств – и по оси сенсорных модальностей, и по осям разного рода парадигматических и синтагматических связей. Речь идет о волне возбуждения, циркулирующей и реверберирующей по разным петлям нейронного ансамбля, которую в нейрофизиологических терминах можно описать как пространственно-временной паттерн активности, охватывающий многие нейроны, и не только неокортекса. Да и сами функционально возникающие и когнитивно обусловленные ансамбли имеют иерархическую организацию, т. е. могут быть подмножествами других. Допущение такой организации необходимо, в частности, для объяснения структуры соответствующих семантических репрезентаций, в частности языковых[149].

Представители классического модулярного подхода считают, что правила Универсальной Грамматики, по которым построены все человеческие языки, описывают организацию языковых процедур как: 1) символические универсальные правила, действующие в режиме реального времени и базирующиеся на врожденных механизмах, запускаемых в оперативной памяти, и 2) лексические и другие гештальтно представленные единицы, извлекаемые из долговременной ассоциативной памяти. Сторонники противоположного взгляда считают, что все процессы основываются на работе ассоциативной памяти[150], и мы имеем дело с постоянной сложной перестройкой всей нейронной сети, также происходящей по правилам, но иным, и гораздо более трудно формализуемым[151]. Возможны и не совпадающие ни с одним из этих подходов гипотезы[152].

Непротиворечивость выдвинутых гипотез проверяется в нейролингвистических исследованиях, где по возможности стремятся локализовать языковые процессы в соответствующих зонах мозга[153]; такие работы проводятся и нами. Совместно с Институтом мозга человека РАН проводится ПЭТ-картирование ментального лексикона и ментальной грамматики на основе ранее разработанных и апробированных на разных категориях информантов тестов. Основные исследования ведутся на кафедре общего языкознания Санкт-Петербургского государственного университета и в лаборатории когнитивных исследований – у монолингвов и билингвов, у детей с нормальным и патологическим языковым развитием, у здоровых и больных с афазией и шизофренией, болезнью Альцгеймера; исследуются процедуры парсинга и понимания анафоры и разных видов референции, организация дискурса и процедуры вероятностного прогнозирования. Для этого используются специально разработанные тесты на материале русского, английского, норвежского, немецкого, венгерского и албанского языков, так как нельзя делать выводы о структуре общего языкового кода на основе одного лишь английского языка, на материале которого было выполнено абсолютное большинство работ, по которым и выведены (напрасно) универсалии.

* * *

В целом и данные экспериментов, и более общие теоретические рассуждения говорят: «компьютерная метафора» – это не более, чем метафора. На основе одних лишь вычислительных процедур нельзя (и, видимо, никогда не удастся) ни объяснить, ни воспроизвести принципиально важные особенности психики и языка – то, что и делает человека человеком.

Т. В. Черниговская. Языки сознания: кто читает тексты нейронной сети?[154]

Идея написания этой статьи была вызвана тремя мыслями, сформулированными в недавно вышедшей книге, подготовленной В. А. Лекторским и Д. И. Дубровским[155]:

• Мозг находится в мире, а мир находится в мозгу.

• Субъективные состояния и все психические феномены – сознательные и бессознательные – порождаются нейронными сетями, с очевидностью имеющими адресата, интерпретирующего их «тексты» или хотя бы просто считывающего их. Кто он?

• Что дает нам основания считать, что формально-логическое мышление, доступное человеку, применимо к описанию законов природы? Не безальтернативность же…

«Великий Кант научил нас, что время, пространство и причинность во всей своей закономерности и возможности всех своих форм находятся в нашем сознании совершенно независимо от объектов, которые в них являются и составляют их содержание; или, другими словами, к ним одинаково можно прийти, исходя из субъекта или из объекта; поэтому их можно с равным правом называть как способами созерцания субъекта, так и свойствами объекта, поскольку последний есть объект (у Канта: явление), т. е. представление»[156].

В статье Нагеля «Мыслимость невозможного и проблема духа и тела», позиция ясно сформулирована: «Сознание следует признать концептуально несводимым аспектом реальности»[157]. По-прежнему при описании ментальных явлений, «субъективной реальности» и сведении их с нейрофизиологическими процессами в мозгу имеет место «провал в объяснении», ибо ментальные процессы – не физические, а значит, не могут быть сведены к пространственно-временным координатам.

С другой стороны, нет никаких оснований для утверждения, что физическое не сопутствует ментальному, вопрос в том – как. Параллельное описание нейрофизиологических процессов и ментальных состояний, ими вызываемых, никак не помогает ответить на вопрос, как поведение нейронной сети порождает субъективные состояния, чувства, рефлексию и другие феномены высокого порядка. Без смены фундаментальных представлений о сознании такой провал в объяснении, как считает Нагель, преодолен быть не может.

Попробуем разобраться в определениях.

Термин сознание используется как минимум в двух разных смыслах: как характеристика наличия такового свойства у живых существ и как наличие определенных уровней и состояний сознания. На самом деле, существует много разных