Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

• Мультиканальность – звуковая речь; жестовая речь; письмо; использование ситемы Брайля (тактильной).

• Синонимия (как возможность перефразировки).

• Темпоральность – наличие выражаемого с помощью языка аспекта времени.

• Культурная преемственность. Только человеческий язык делает возможной эволюцию культуры. Опыт, накопленный отдельным индивидуумом, может повлиять на всю культуру даже одного поколения, тогда как в природе для отбора требуются тысячелетия. Это ускорение эволюционного процесса.

В эмпирических исследованиях широко используется список характристик, специфичный именно для человеческого языка, составленный Биккертоном[125]:

• порядок слов (по-разному линейно организованные группы слов для передачи одного и того же смысла);

• использование нулевых элементов (пустых категорий, не несущих смысловой нагрузки);

• использование процедур с глагольными валентностями (при построении синтаксической структуры должно быть учтено число аргументов);

• использование рекурсивных правил и так называемого embedding, позволяющих генерировать бесконечное множество предложений и бесконечно наращивать;

• использование чисто грамматических элементов (артиклей, предлогов, союзов, то есть тех слов, которые позволяют связывать слова в предложении между собой, не неся при этом лексической нагрузки, хотя некоторые несут и чисто грамматическую, и смысловую функции. Списки таких слов – закрытые, по крайней мере в синхронном срезе).

Именно такие свойства человеческого языка и используются в экспериментальной лингвистике для проверки сохранности языковых процедур в отличие от общекогнитивых нарушений при патологии развития или в нейропсихологических исследованиях высших функций.

Но только ли язык с его сверхсложной организацией отличает нас от других биологических видов, и является ли язык – центральным пунктом?

Орудия труда, изготовленные первобытным человеком Homo erectus, что, очевидно, требовало развитых мыслительных возможностей, серийной организации деятельности, планирования и способов передачи этих знаний другим членам сообщества и следующим поколениям, датируются в разных местах возрастом 500–800 тыс. лет, что иногда интерпретировалось как указание на наличие языка с его символическими и концептуальными возможностями. Однако данных для такой хронологии возникновения языка явно недостаточно. Общеизвестно, что объем мозга в процессе антропогенеза увеличивался, в основном за счет неокортекса и фронтальных его отделов. Тем не менее, несмотря на наличие уже сопоставимого с современной популяционной нормой объема мозга, это почему-то не обеспечивало никакого видимого материального прогресса в течение сотен тысяч лет. Возникают естественные вопросы: что «мешало» мозгу такого объема обеспечить необходимые процедуры для усложняющейся деятельности, гарантируя успешную конкуренцию? что позволило мозгу, который уже сотни тысяч лет был достаточен для возникновения сложного поведения и языка объема, внезапно стать несравнимо более эффективным?

Удовлетворительных ответов пока нет. Археологи и антропологи лишь фиксируют «внезапный» взрыв креативных способностей древних людей, примерно 75–50 тыс. лет назад. Это ассоциируется с ростом интеллекта и сознания; вполне вероятно, что именно в это время формируются высшие психические функции, необходимые не только для языка как такового (в частности для синтаксиса), но и, шире, многоэтапное планирование, цепочки логических операций, изобретение игр на основе конвенциональных правил, поиск закономерностей в наблюдаемых явлениях, и музыка[126].

В этой связи необходимо остановиться на очень важных работах Дональда[127], где обсуждается роль разных видов памяти и обучения в эволюционных процессах, формировавших человека, и одним из важнейших называется мимезис – способность копирования, подражания, имитации. Сотни тысяч лет наши биологические предки могли обходиться без вербального языка, развивая при этом весьма сложные навыки, а значит и мозг. Это время, вероятно, было заполнено и формированием концептов-примитивов, позволяющих создавать некие гипотезы о характере и свойствах внешнего мира. Вместе с тем ясно, что формирование любых, даже и самых первичных концептов требует языка для их дифференциации и номинации. Как и когда возник язык в собственном смысле слова – вопрос открытый[128]. Весьма вероятно, что это произошло много позже и, скорее всего, по одному из двух возможных сценариев: «грамматический взрыв» мог случиться как результат макромутации или как результат отбора мелких мутаций, т. е. гораздо более постепенного процесса[129]. Чрезвычайно существенны для обсуждения этого вопроса работы Джеккендоффа. Он полемизирует со сторонниками генеративной грамматики, для которых центром языка, его комбинаторных возможностей является синтаксис. Джеккендофф считает, что более обоснованна предлагаемая им концепция параллельной архитектуры, где фонология, синтаксис, лексикон и семантика являются независимыми генеративными системами, связанными друг с другом интерфейсами[130]. По Джеккендоффу, именно значение, а не синтаксические структуры, должно было быть первым генеративным компонентом, вызвавшим возникновение и дальнейшее развитие языка. Первая стадия была, скорее всего, выражена символическим использованием простейших вокализаций (или жестов), без какой-либо грамматической организации. На этой стадии, конечно, нет синтаксиса, так как это «однословные» сигналы, но это уже палеолексикон, отражающий концепты-примитивы. Потом начинает появляться первичный синтаксис, дающий возможность дифференцировать, например, объект и субъект, маркируя это очередностью следования компонентов сообщения. И только потом, по мере усложнения выражаемой семантики и конвенциональных правил соотнесения ее с фонологией, возникают синтаксические структуры в современном понимании.

Такой подход, конечно, в гораздо большей мере, чем предшествующие, открывает путь к интеграции различных областей знаний для построения непротиворечивой теории. Эта концепция также гораздо более совместима и с данными нейронаук и менталистской теорией семантики, и с более правдоподобными, чем идея мутации, гипотезами эволюции языковой способности человека. Даже недавние работы главного адепта идеи макромутации Хомского с соавторами[131] и дискуссии вокруг неё[132] ясно показывают, что большая часть «вычислительных» и сенсорных способностей разделяется нами с другими млекопитающими, и научение, в том числе и языковое, несомненно включает в себя семантический компонент. Тем не менее концепция Джеккендоффа вызвала горячие возражения представителей самых разных наук и, в частности, резкую критику сторонников основной генеративистской парадигмы, которая помещает синтаксис на привилегированное место и настаивает на внезапном, а не эволюционном возникновении языка. Так, Биккертон[133] не видит объяснений тому факту, что постепенно развивающийся, по Джеккендоффу, язык почему-то не вызывал никаких изменений в других видах когнитивной эволюции, будто застывшей на сотни тысяч лет. Необихевиористы, напротив, сопоставляют ряд положений предлагаемой теории с подходами Скиннера и подчеркивают важность учета поведения, а не только языковых структур[134].

Арбиб[135] выделяет несколько свойств, которые должны были возникнуть, чтобы мозг стал готовым для появления языка: способность к имитации комбинаций сложных движений; способность ассоциировать определенный символ с классом объектов, действий и событий; способность «соучаствовать», понимая, что слушающий и говорящий разделяют общее знание о ситуации; интенциональность коммуникации (понимание того, что должен быть результат); понимание иерархической структуры объектов и действий и временной организации; возможность вспоминать и предвидеть; долгий период детства с зависимостью от взрослых и жизнь в социуме, обеспечивающие возможности сложного научения. Нужно, однако, добавить, что этого недостаточно, и что появление фонологической структуры, организованной цифровым образом для базисного кодирования языка, было крупнейшим когнитивным шагом, выходящим за рамки биологической необходимости нечто