Мозг и его «Я». Кто мы? Откуда мы? Куда мы идем? - Татьяна Владимировна Черниговская

обеспечиваются системой адресных ссылок. Человеческая память также располагает большим набором ключей, позволяющих быстро считывать нужную информацию»[117]. Но даже если мы получаем сопоставимые результаты, у нас нет никакой уверенности, что сами процессы были те же! Человек имеет несопоставимо больше степени свободы выбора алгоритмов как фиксации, так и считывания информации, что на порядок увеличивает уровень сложности. Вот лишь некоторые свойства психических процессов, которые, на наш взгляд, делают компьютерную метафору человеческого мозга совершенно нерелевантной.

Чрезвычайная роль контекста, а значит – возможность множественных трактовок сообщения и событий вообще. Одного этого достаточно, чтобы мир то и дело отражался в кривых зеркалах (в теории коммуникации говорят о коммуникативных ямах или провалах, происходящих не в последнюю очередь именно по этой именно причине). Стоит вспомнить в связи с этим биосемиотика и теоретика биологии Икскюля с его идеей Umwelt’ов – миров, отдельных для каждого существа и тем более для другого биологического вида и почти непроницаемых для других: «У каждого существа свой собственный умвельт, приспособленный именно к его специфическим нуждам»[118] – только высокая организация сознания дает возможность учитывать и миры других людей.

Избыточность и возможность различных путей для поиска одного и того же. Использование разных алгоритмов в разное время без очевидных причин. И нахождение – попутно – того, что не искали. Трудно пройти по тому же самому маршруту несколько раз, разве что если этот маршрут тривиален и автоматизирован. Собственно, если человек настойчиво использует именно один и тот же маршрут при ментальных операциях, это говорит о его эпилептоидности (когда тапочки должны стоять только строго параллельно). И противоположное: если каждый раз пробовать новый маршрут, то – не без шизоидности. Но это может привести не только к непродуктивному поиску (поведению), но и к открытиям: включаются низкочастотные ассоциативные процессы.

Неожиданность и, часто, непрогнозируемость сопоставляемых объектов или процедур: чем дальше отстоят друг от друга объекты, чем неожиданнее процедура сопоставления, тем эффективнее может оказаться творческий процесс (этим, в частности, объясняется континуальность «нормы», когда грань между безумием, шизотипическим сознанием и гениальностью определяется чисто внешними координатами – адаптированностью к социуму). Возможна ли, кстати, компьютерная имитация галлюцинаций, когда мозг начинает замещать сенсорные потоки их симуляцией? Ведь мозг видит, слышит и ощущает то, «что хочет и может», а вовсе не то, что есть в мире.

Размытость, неточность, приблизительность описаний, не снижающая эффективность поиска в памяти и построения алгоритма поведения (то, что принято связывать с правополушарным типом сознания). Нельзя не согласиться: то, что просто человеку, сложно компьютеру и наоборот. Значит, мы что-то не то делаем, когда думаем, что моделируем человеческое мышление.

Недефолтность[119] аристотелевского типа мышления и даже искусственность его для мозга – такому типу мышления человека надо специально обучать.

Множественность типов мышления, определяемых культурой и решаемой задачей (обыденное, научное, религиозное мышление, мышление, используемое в игре, – см. работы кросс-культурных психологов, начиная с Леви-Стросса, Лурии, Коула, Тульвисте, и т. д.). Мы не должны принимать за «норму», характеризующую наш биологический вид, психические процессы здорового белого мужчины со средним образованием и интеллектом (подобно тому, как нельзя выводить типологические ментальные правила Языка на основе изучения английского языка). Заметим, что такая множественность обеспечивается самим мозгом, в частности, особенностями его полушарной функциональной организации[120].

Свойства психики человека, выполняющие роль «щекотки сердца» – когда можно сбросить на время страх и совесть, и «щекотки ума» – когда можно нарушить законы разума, здравого смысла и этикета – юмор и смех, «карнавал»[121]. Может ли компьютер моделировать юмор? Скорее нет, чем да, но если и да, то что-то простое и потому не очень смешное или – перебором маловероятных вариантов – недекодируемое. Ведь все дело в дозе и в контексте. Законы смешного те же, что и законы поэзии – неожиданный ракурс, аналогия, необычная точка отсчета…

На мой взгляд, сегодня необходимо определить границы собственно антропологического списка лингвистических и языковых компетенций человека. Это – одна из центральных методологических проблем для современных экспериментальных исследований в лингвистике и нейронауках. И для формулирования гипотез, и для интерпретации результатов эмпирических исследований принципиально важно осознать, с одной стороны, общность принципов, которые эволюция использовала для организации сложного поведения, для индивидуального и социального обучения, для кодирования информации, а на высоком уровне и сознания, а с другой, – специфичный для человека тип процедур, отличный не только от модели, выраженной компьютерной метафорой, но и от возможностей иных биологических видов.

Принципиальная методологическая трудность «объективного» исследования языка и мышления известна давно. В 1922 году, задолго до возникновения когнитивной науки, С. Л. Франк писал: «Обществоведение отличается той методологической особенностью, что в нем субъект знания в известном отношении совпадает с его объектом. Исследователь муравейника не есть сам участник муравейника, бактериолог принадлежит к другой группе явлений, чем изучаемый им мир микроорганизмов, обществовед же есть сам – сознательно или бессознательно – гражданин, т. е. участник изучаемого им общества». Еще в большей мере это относится к исследованию психики и языковой компетенции человека. «Мы – не наблюдатели, а участники бытия. Наше поведение – труд… Природа наша делаема» – писал А. А. Ухтомский, опередивший свое время почти на век. М. К. Мамардашвили считал синтез разных научных подходов критически важным для понимания места человека в мире: «Я считаю, что пересечение гуманитарных и естественнонаучных исследований сознания носит серьезный, не внешний характер, напоминающий перекличку двух соседей. Но связь здесь пролегает в другом, более существенном измерении, а именно в измерении места сознания в космических процессах, во Вселенной… мы не можем судить о том, какой Вселенная была в «чистом виде», до сознания… Мы как бы подвешены в языке…Эта подвешенность, четко удерживаемая и сознаваемая граница выразимого и невыразимого и есть ноуменальная часть человеческого мышления… Точность и красота мышления Канта и Декарта состоит в том, что они четко выдерживали такое понимание»[122].

Сегодня очевидно, что без учета данных биологии и психологии невозможно решить многие кардинальные вопросы лингвистики, а без учета антропологических знаний – правильно интерпретировать результаты естественнонаучных исследований. Без такого синтеза уже невозможно даже разработать корректный и интерпретируемый эксперимент.

В этой связи следует обратиться к новой психофизиологии, которая формируется на основе положений А. А. Ухтомского о доминанте и хронотопе. Эта психофизиология радикально смещает ориентиры с бихевиористских схем XX века к когнитивистским схемам века XXI. Идеи Ухтомского о построении интегрального знания о человеке вполне могут определить научное и философское пространство наступившего столетия и помочь преодолеть привычную абстракцию изолированных, разобщенных функций. Трудно, например, представить себе серьезное обсуждение психических процессов самого высокого ранга без учета культурных контекстов, в которых эти процессы формировались, даже если базисные концепты и не связаны с опытом.