Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

открещивается от еврейства. Но отделаться от себя невозможно, потому что Он – это я. Ненависть к тёмному спутнику всё ещё написана на лице умершего; любящий Гербер, который отыскал Отто в одиннадцатом часу утра 4 октября 1903 года в морге венской Общей больницы, вспоминает:

«Ни единого намёка на доброту, ни следа святости и любви не было в этом лице… нечто ужасное, нечто такое, что вложило в его руку оружие смерти, – мысль о Зле. Но спустя несколько часов облик его изменился, черты смягчились… и, взглянув в последний раз на мёртвого друга, я увидел глубокий покой вечности».

Ненависть породила теорию, способ самоотчуждения, но вернулась к её создателю, умертвив его на полвека раньше, чем ему полагалось умереть.

Биограф Кафки Клаус Вагенбах рассказывает, что, приехав в Прагу, он сумел разыскать почти все улицы и дома, где жил или работал Кафка. К великому счастью, город не пострадал во время войны. Но когда исследователь приступил к поискам людей, знавших Кафку, и поискам его родни, на всех архивных карточках под именем, фамилией, местом рождения стоял один и тот же штемпель:

Освенцим.

Кафка был на три года моложе Вейнингера. Кафке повезло, он умер от туберкулёза, не дожив до газовой камеры. Вейнингеру тоже повезло.

О Томасе Манне

В мае 1945 года, через десять дней после капитуляции Германии старший сын писателя Клаус Манн писал отцу о том, как он посетил их мюнхенский дом на Пошингер-штрассе, от которого уцелел лишь фасад. Сохранился и балкон. На балконе стояла неизвестная девушка-подросток, она жила в этих развалинах. Клаус (он был в американской военной форме) вскарабкался наверх. «Видите, – сказала она, – здесь нечего реквизировать. Kaputt!».

Одно это слово, может быть, объясняет, почему сам Томас Манн, политический эмигрант и к тому времени уже гражданин Соединённых Штатов, медлил с визитом в Германию. Не говоря уже о возвращении. Возвращаться – куда? Между тем его ждали, его настойчиво звали. «Пожалуйста, приезжайте поскорей, взгляните на наши лица, изборождённые всем пережитым, на наши несказанные страдания… Придите к нам как добрый врач, который не только ставит диагноз болезни, но и видит её причины», – взывал в открытом письме Вальтер фон Моло, писатель, оставшийся на родине, но сумевший не слишком запятнать себя сотрудничеством с режимом. Именно это письмо, а не романы Моло, давно уже не читаемые, сохранило его имя от забвения. Знаменитый ответ Томаса Манна хорошо известен, он вошёл в сборник избранных писем Томаса Манна, выпущенный в 70-х годах С. Аптом.

Лишь спустя четыре года после паломничества Клауса 74-летний нобелевский лауреат отважился посетить бывшую «столицу движения», как именовался Мюнхен при национал социализме, – и ехал с женой Катей, утирая слёзы, мимо всё ещё не разобранных, обгорелых руин. Пресс-конференция в отеле «Четыре времени года», доклад по случаю 200-летнего юбилея Гёте. Гостеприимные хозяева, улыбки, цветы… Газеты писали, что Манн приехал слишком поздно. На другой день он отбыл из города, на этот раз навсегда.

Литература о Томасе Манне во много раз превосходит его собственное наследие, а оно, как мы знаем, насчитывает десятки тысяч страниц. В последние годы вышло ещё несколько биографических фолиантов (Курцке, Пратер, Карст). В прессе задавался вопрос: зачём нужны всё новые биографии?

Ответ может быть двояким. «Когда человек умирает, меняются его портреты». Биография писателя, даже самая строгая и беспристрастная, есть производное не только его ушедшей жизни, но и последующего времени. Согласившись с Ахматовой, придётся добавить, что перемена продолжается, время неустанно работает над посмертным обликом писателя. Время стирает ненужное и высветляет то, чего вчера ещё не замечали.

В свою очередь научное исследование отыскивает новые свидетельства, отпирает сейфы и взламывает сургучные печати. Достаточно указать на сенсацию недавних десятилетий – открытие дневников Томаса Манна. Именно они – хотя далеко не только они – образовали корпус новых материалов, на которых в большой мере основаны три новых биографии.

История создания этих дневников, их частичной гибели и сохранения оставшегося подробно изучена, здесь можно сказать о ней совсем кратко.

Томас Манн начал вести дневник гимназистом в Любеке. Последняя запись сделана за три недели до смерти, летом 1955 г., писателю было 80 лет. В 1896 г. (21 год) он сообщил из Мюнхена в письме к одному приятелю, что сжёг свои дневники. Писание дневника, однако, продолжалось: каждый вечер, изредка с небольшими перерывами. Спустя полвека всё повторилось. В саду позади своего дома в Калифорнии он бросил в печку для сжигания мусора не менее пятидесяти толстых клеёнчатых тетрадей. (В том числе, по-видимому, и то, что с великим трудом удалось в 1933 году выручить у гестапо и переправить за границу.) Свидетелем варварского акта был младший сын Голо, впоследствии известный немецкий историк. Кое-что, однако, уцелело: записи 1933–1934 гг.; начиная с 1940 года – в это время супруги Манн уже находились в Америке, – дневник сохранился полностью.

Три пакета, перевязанных шпагатом, запечатанных сургучом, с надписью рукою автора: «Литературной ценности не имеют, никому не вскрывать ранее, чем через 25 лет (зачёркнуто: 20) после моей смерти», были помещены на хранение в швейцарский банк. Позднее к ним прибавился четвёртый пакет с аналогичной пометкой дочери и душеприказчицы писателя Эрики: вскрыть после 12 сентября 1975 г. Публикация тщательно откомментированных дневников была начата в конце семидесятых годов. Сейчас это батарея пухлых томов, которую дополнила обширная – несколько тысяч – коллекция писем.

Томас Манн, много и охотно писавший о себе и собственном творчестве, стилизовал свою жизнь. Преодоление этой стилизации – одна из труднейших задач биографа. Выросший в бюргерской среде, Томас Манн сам являл собой образ бюргера. За этой кулисой скрывались его тайные помышления и страсти, его тоска, растерянность и душевный хаос. Рафинированный интеллектуальный писатель, создатель иронически-дистанцированной, рефлектирующей, аналитической и объективной прозы, он всю жизнь оставался романтиком, ein Deutscher durch und durch, как говорит о нём один из биографов, – немцем с головы до ног. Всю жизнь над ним склонялись тени Шопенгауэра, Вагнера и Ницше; всю жизнь он оставался верен своим темам. «Жизнь» и «дух», гений и болезнь, тяга к смерти, музыка. Повесть «Смерть в Венеции», написанная в раннем периоде, и «Доктор Фаустус», последний крупный роман, который он называл своим «Парси – фалем», – вот подлинные автобиографии его души.

«Разоблачённая» биографами, жизнь писателя сызнова становится символически-репрезентативной, примерно так, как он представил её в образе принца Клауса-Генриха в романе «Королевское высочество». Зов хаоса и соблазны эстетизма и национализма, противостояние варварству, эмиграция, смертельная опухоль лёгкого, развившаяся во время работы над «Фаустусом», победа над болезнью, возвращение