Миф Россия. Очерки романтической политологии - Геннадий Моисеевич Файбусович

«О чём мне прежде всего, в качестве пояснения, хочется сказать, так это о принципе монтажа, который последовательно применён во всей этой книге и, возможно, рискует вызвать протест». Романист объясняет, что он имеет в виду. Самые разные источники, документальные факты и свидетельства «монтируются», вводятся в повествование. Злосчастный визит студента Адриана в публичный дом, игра на пианино в зале, где сидят в ожидании клиентов ночные бабочки, и бегство из борделя – пересказ одного из писем Фридриха Ницше. То же можно сказать о симптомах болезни, как описал их сам Ницше в письмах к матери, сёстрам и друзьям и которые становятся симптомами болезни Леверкюна. (Этот прием был использован и прежде: картина тифа, от которого умирает юный Ганно Будденброк, списана из энциклопедического словаря.) Попытка сватовства к Марии Годо, смазливый Руди Швердтфегер в роли посредника, который отбил её у Леверкюна, – ситуация, заимствованная у Шекспира, см. сонеты 40–42; неведомая, избегающая встреч покровительница Леверкюна – это перелицованная Надежда фон Мекк, с которой Чайковский, многие годы получавший от неё денежную помощь, никогда не встречался. К этому можно добавить (о чём Томас Манн не упоминает), что сомнительный, распространяющий вокруг себя холод гость, посетивший Адриана Леверкюна, разговор с посланцем ада и соблазнение Леверкюна, – не только реминисценция Гёте, но и возможная отсылка к Достоевскому.

История еретика и меча: Борхес

Двадцативосьмилетнюю креольскую красавицу познакомили с писателем, о котором она много слышала. Эстела Канто была дочерью обедневшего помещика из Восточной республики Уругвай, работала секретаршей в рекламных агентствах и у биржевых маклеров, мечтала о сцене, но ещё больше хотела заниматься литературой. Писатель, которому было 45 лет, разочаровал её. Писатель был высокого роста, но неловок и некрасив. Его рукопожатие показалось ей бескостным. Его опыт общения с женщинами был явно невелик. Он был взволнован, голос его дрожал. Кажется, Эстела произвела на него сильное впечатление.

Знакомство продолжалось, оба любили вечерние прогулки, засиживались в кафе на Авенида де Майо за чашкой кофе с молоком; ночью подслеповатый писатель провожал её пешком до южной окраины Буэнос-Айреса, где Эстела жила с матерью; разговор шёл о политике – оба ненавидели диктатуру Перона – и, само собой, о литературе.

Писателя звали Хорхе Франсиско Исидоро Луис Борхес Асеведо; этот пышный набор испано-португальских и аргентинских имён существовал только в документах; английская бабушка называла его просто Джорджи. Мать Борхеса, дожившая почти до ста лет, была, в сущности, единственной женщиной его жизни. («Кто не знает о том, что Борхес не женат, подумает, глядя на них, что это супружеская чета», – писал один современник.) Кажется, она была готова одобрить брак сына с какой-нибудь крепко стоящей на ногах девушкой-католичкой из приличной аргентинской семьи, «желательно с приданым», подругой, которая могла бы взять на себя заботу о беспомощном в житейских делах и постепенно терявшем зрение от наследственного заболевания сетчатки Борхесе. Неизвестно, отвечала ли сеньорита Эстела Канто этому идеалу, вдобавок обе дамы не нашли общего языка. Дальше поцелуев дело не дошло. Биограф объясняет это страхом пуритански воспитанного Борхеса перед женщиной – или, что то же самое, страхом перед собственной сексуальностью. Но зато мы обязаны платоническому роману с Эстелой Канто созданным около 1945 года рассказом «Алеф», одним из его самых таинственных произведений.

Некогда Мопассан затеял судебный процесс против старого друга, издателя Шарпантье за то, что тот опубликовал его портрет. Автор пряных и довольно откровенных для своего времени новелл и романов протестовал против каких бы то ни было попыток сделать достоянием публики его собственную личность. Хорошо это или плохо, но времена, когда биографы не решались заглядывать в спальню знаменитых писателей, миновали. Западного читателя не шокируют рассуждения о том, состоялось или не состоялось некое событие. Нужно всё же признать, что Джеймс Вудолл, автор жизнеописания Борхеса (J. Woodall. The Man in the Mirror of the Book. A Life of Jorge Luis Borges. London 1996), поставил перед собой не слишком благодарную задачу, попытавшись проследить жизнь писателя, не избегая самых интимных сторон, «в зеркале» его книг. Ведь на первый взгляд кажется, что писания Борхеса – всего лишь плод усердного чтения, игра фантазии, вариации на заданную тему, словом, литература, всецело порождённая другой литературой.

В предисловии к прекрасно изданному трёхтомнику Борхеса на русском языке (1994) Борис Дубин замечает: «Вряд ли у жизни писателя есть какая-то привилегия большей реальности, чем у написанного им, скорей уж наоборот». Между тем Вудолл не просто воспринял так называемый биографический метод интерпретации художественных текстов как нечто естественное. Подчас исследователь злоупотребляет этим методом, – в особенности, если принять во внимание, что у Борхеса на редкость мало рассказов о любви. Собственно, лишь об одной, написанной в преклонные годы трёхстраничной новелле «Ульрика» можно сказать, что любовь – её главная тема. По мнению биографа, в новелле косвенно отразились отношения Борхеса и Марии Кодамы, полуаргентинки, полуяпонки, старинной приятельницы и бесконечно преданной помощницы, которую он знал с детства; брак с ней был заключён за восемь недель до смерти 86-летнего писателя.

Как и в истории с сеньоритой Кампо, существовал, по-видимому, проект женитьбы на Марии Эстер Васкес, которая одно время состояла секретарём Борхеса, а позднее опубликовала воспоминания о нём. Но она предпочла другого. Что касается рассказа «Алеф», впервые опубликованного в журнале «Sur» («Юг») во второй половине 40-х гг., то он заканчивается – а не открывается, как принято, – посвящением Эстеле Кампо.

Каждый год в день рождения Беатрис Витербо повествователь навещает её брата, бездарного поэта, на которого упал отсвет её загадочного очарования. Однажды брат покойной возлюбленной впускает рассказчика в подвал. Во тьме подполья, похожего на пещеру Платона, ему предстаёт мистический Алеф – светящееся средоточие Вселенной. В каббалистической традиции Алеф, первая буква древнееврейского алфавита, числовое значение которой – единица, означает неизъяснимую сущность Божества. В математике это символ, введённый Георгом Кантором, создателем теории множеств и теории трансфинитных чисел; Кантор размышлял о проблеме бесконечности и ввёл понятие об Актуально-бесконечном – математическом эквиваленте абсолютного божественного бытия. С Алефом каким-то образом соотносится образ умершей женщины; её имя – Beatriz – не может не напомнить о возлюбленной Данте. Рассказ Борхеса написан в пору не нашедшей выхода любви к Эстеле Кампо, – довольно ли этой параллели, чтобы аттестовать его как притчу о самом себе?

Ульрика, точнее Ульрике, – героиня другой новеллы, и это тоже имя бессмертной возлюбленной, той самой, 17-18-летней барышни, к которой посватался в Мариенбаде старец Гёте. («Образованный человек должен знать все его увлечения», – говорил о женщинах Гёте Томас Манн.)