Фашизмы - Александр Александрович Генис

«— Да, все мы готовы отдать жизнь за родину.

— За что, не знаю, знаю только, что готов отдать.

Этим настроениям способствовали, во-первых, сила японского духа — „ямато-дамасий“ — и, во-вторых, сила водки».

Чуть позже мы видим и слышим победителя:

«Увидев труп товарища, солдат поставил ему на грудь ногу и вдруг громко захохотал. Этот хохот в свирепом треске ружейного огня прозвучал жутко.

— Банзай! Да здравствует Япония! Черти сдаются! Противник разбит! Да здравствует N-ский полк! Банзай! Банзай!

Он кричал и кричал, потрясая винтовкой, и не обратил внимания даже на взрыв ручной гранаты, расколовшей мрак перед его глазами. При свете взрыва обнаружилось, что это рядовой Хорио, который в разгар атаки, раненный в голову, видимо, сошел с ума».

И наконец появляется сам генерал, при виде которого рассказчик переходит на язык западного скепсиса.

«В голове у него всё время звучали слова некогда любимого писателя Стендаля: „Когда я смотрю на увешанного орденами человека, я не могу не думать о том, какие жестокости пришлось ему совершить, чтобы добыть эти ордена“».

7

В музее Ясукуни висит огромная карта военных сражений. Как всюду, своя страна на ней занимает центральное место. Но и при этом в глаза бросается несопоставимость противников.

— Что мы имели в виду? — ахнула моя переводчица, глядя на карту. — Япония — такая крохотная по сравнению с огромной Америкой. Как она решилась напасть на американцев?!

Отвечая на этот вопрос, Рут Бенедикт объяснила официальную позицию милитаристского правительства, начавшего войну. Грандиозное преимущество американских ресурсов никак не отменяло перспективу победы, потому что она не зависит от материальных преимуществ:

«Корабли и пушки считались лишь внешней демонстрацией нетленного Японского Духа. Они служили символами точно так же, как и меч самурая был символом его достоинства».

О том, как пестуют этот самый дух, рассказывает масскульт того времени. Мне повезло о нём судить по устроенной Японским центром Нью-Йорка выставке довоенного быта, которую можно считать обзорным уроком по модернизации страны.

Красноречивее всех о переменах говорят и проговариваются мелочи: мода, утварь, антураж, устройство дома — и атмосфера внутри него и снаружи.

Между двумя мировыми войнами Япония ринулась догонять своего главного соперника, которого ненавидела и которому завидовала в равной степени. Америку японцы представляли себе в основном по Голливуду. Об этом можно судить по нарядам. Элегантные кимоно, но вместо хризантем и Фудзиямы на бесценных шелках вытканы звезды американского немого кино и герои отечественных самурайских фильмов. Это всё равно как ходить в сарафанах с портретом Брэда Питта и косоворотках с профилем Никиты Михалкова.

Привычка носить самое дорогое на себе сказалась на всех деталях непростого японского костюма. Широкие пояса-оби изображали высшие достижения тогдашней цивилизации: немецкие дирижабли и нью-йоркские небоскребы, а также сюжеты Берлинской Олимпиады 1936 года.

Западный спорт, столь непохожий на национальные виды, захватил тогда Японию. Отсюда — статуэтки футболистов. Однако на медалях, изображающих атлетов, стоит не 1936-й, а 2596 год — считая от основания Японии.

По всему видно, как страна, одержимая национальной идеей, искала компромисс между космополитическим стилем и традицией, причудливо перемешивая их в быту и в обороне. О последней свидетельствует милитаристский мотив — журавли, которые упоминались в названиях всех японских авианосцев. О первом можно судить по популярной марке сигарет «Сияние», пачки которых украшало восходящее над молодой империей солнце.

Державной идеологии противостояли конкурирующие ценности: секс и мода. Японка с рекламных плакатов смешлива, с короткой стрижкой и дерзким взглядом. Она напомнила мне рабфаковку, но в кимоно. Впрочем, тогда его носили с туфлями на шпильках. Уровень эклектики такой же, как у джина с квасом или текилы с рассольником.

Когда прогресс зашел дальше, реклама показала японских див на лыжах, под парусом или за стойкой бара. Сменив кимоно на платья, они демонстрировали особый изыск уже чисто западного наряда — застежку-молнию (в старой Японии и пуговиц не было).

Другой чертой, которая, по мнению рекламного художника, делала женщину современной и желанной, была сигарета. Она намекала на роскошную жизнь недоступного и желанного Запада. У японцев он назывался «Фурорида» и помещался, как легко догадаться, во Флориде. Судя по рекламе, в этом краю жили одинокие красавицы, всегда сидевшие за коктейлем и обмахивавшиеся веером с восходящим солнцем (уступка цензуре).

Характерно, что в европейском костюме японки идут рядом с мужчиной, а в кимоно держатся позади него. Я проверил это на себе. Когда мы с женой нарядились для фотографа в традиционные костюмы, выяснилось, что я широко шагаю, придерживая рукой меч, а она в тесно запахнутом кимоно и деревянных сандалиях может только семенить, утыкаясь мне в спину.

Для живых, а не рекламных японок существовал реальный, но тоже нелепый мир домашнего уюта, который изрядно портила западная мода. В японском доме, где тогда еще спали на татами, появилась западная гостиная с европейской мебелью и непременным пианино. Толку от этого было мало, потому что сидеть на стульях или за роялем мало кто умел. Мучения и расходы окупал престиж.

Интересно, что теперь ситуация развернулась. Японцы живут в обычных домах, но для заграничных гостей — вроде меня — держат устланную циновками комнату — мне пришлось ночевать с веткой сакуры в красном углу — токонома. Я бы предпочел кровать.

8

Компромиссы между Востоком и Западом в вопросах обихода закончились в день Перл-Харбора, когда патриотизм дошел до ручки и отравил всех.

В массовой печати требовали отказаться от изучения английского языка и литературы, уничтожить музыку врага и «всем сердцем наслаждаться чистыми звуками Ямато». Под раздачу попала и бытовая техника, навязывавшая западный образ жизни, как то: фонографы, холодильники и швейные машинки. Молодые офицеры-националисты устроили заговор с целью убить гостившего в их стране Чарли Чаплина, но тот в намеченный день отправился смотреть борьбу сумо, что и спасло ему жизнь.

Ожидая от врага такой же нетерпимости, пресса писала, что в Вашингтоне вырубили все вишни. На самом деле их никто не тронул, и я часто езжу в столицу на цветение сакуры.

Празднуя первую победу над Америкой, газеты изъяснялись, как старые дамы. Все лили «слезы благодарности», испытывая «глубочайшую радость от освежения всех чувств».

Особенно старались писатели. Независимо от довоенных убеждений, они не могли сдержать победоносного экстаза и делились им с читателями, пребывающими в тотальной эйфории.

Переводчик-японист (а не только фантаст) Аркадий Стругацкий писал, не скрывая ужаса, о