Фашизмы - Александр Александрович Генис

том, как после первых военных побед, еще в начале ХХ века, государство потребовало от авторов сочинять в жанре «лучезарного» национализма. Теперь другой литературы просто не было. Один популярный журнал сформулировал знакомый и нам тезис так: «Каждый автор сражается на передовой идейной борьбы, ибо он сперва японец, а уж потом писатель».

Молчание тоже считалось сомнительным выходом. За него вроде бы не сажали, но могли — в рамках практики «превентивного заключения».

С каждым днем градус пропаганды повышался. Ведь война, утверждали газеты, идет не только с Америкой, а между белой и желтой расами. Последняя должна превозмочь противника, ибо, утверждал ведущий писатель той поры, «боги уже встали в ряды имперской армии, сделав ее непобедимой».

Тот же автор, Хино Асихэ, писал о сражениях с американцами уже в стихах, сильно напоминающих последние опусы Юнны Мориц, но без рифмы:

«В эти дни

на коралловом рифе в Тихом океане

наши защитники борются

с отвратными, уродливыми врагами.

Волосатые дикари с раздвоенными носами

тонут и гниют

в экваториальных водах.

Сейчас жестокий и упрямый враг,

тяжело пыхтя.

приближается, угрожая Земле Богов».

Donald Keene, Appreciations of Japanese Culture (пер. — А. Г.)

Даже в комическом театре Кёогэн разыгрывались батальные сюжеты. Так, в чрезвычайно популярном спектакле «Остров сокровищ» на сцену выходили американский дьявол Эйки и английский демон Бэйки.

Нечто подобное я видел в Белграде времен югославских войн, когда Милорад Павич пригласил меня на премьеру спектакля по его «Хазарскому словарю». На арене, засыпанной символизирующим время песком, метались кони, люди и некто с рогами. Последний играл черта, говорил по-английски и приехал из Америки. В антракте мы подружились. Он не понимал по-сербски, но этого и не требовалось: зрители шикали и свистели, радуясь посрамлению дьявола-янки.

9

Как все тоталитарные страны, воюющая Япония важнейшим искусством считала кино. Сейчас фильмы той поры найти непросто. Проиграв войну, японцы постарались забыть всё, что их увлекало во время ее. За одним важным исключением.

Гений авторского кино, великий мастер самурайских боевиков и фильмов нравственных дилемм Акира Куросава, как все тогда художники кисти и камеры, снимал пропагандистское кино, которого от него требовали эпоха и власти.

Его первый успех был сравнительно безобиден: «Легенда о великом мастере дзюдо» (1943). Действие переносило зрителя в мирное время — конец XIX века, и ничего на наш взгляд крамольного в этой ленте не было.

Не всем критикам это понравилось. И, развивая тему, режиссер снял продолжение фильма (1945), куда вставил актуальный в самом конце войны эпизод. Японец, герой-дзюдоист, дерется с лучшим американским боксером. Самоуверенный белокожий гигант в обычной жизни крушит кирпичи и гнет железо, но на ринге он не успевает размахнуться, как соперник бросает его на пол.

Дальше — ключевой момент. С трудом поднявшись на ноги, американец смотрит на несокрушимого, как скала, соперника, и тот, не дотрагиваясь до боксера, одним взглядом, в котором сосредоточен волевой импульс могучей традиции, отправляет боксера в вечный нокаут.

Смысл эпизода очевиден. Чем хуже шли дела на фронте, тем более оголтелой становилась пропаганда. Ввиду неизбежного поражения она выдвигала последний аргумент: вся надежда на Японский Дух, который сокрушит материалистов Запада.

Куросава по-своему участвовал в этой нелепости, и зря. Картину выпустили в прокат лишь через несколько лет после войны.

Зато в ее разгар вышла его работа «Самые красивые» (1943). Критики, пытаясь сказать о фильме хоть что-то хорошее, указывают на заимствования из Эйзенштейна и Дзиги Вертова. Но куда больше там от производственного жанра сталинского искусства, без затей перенесенного на японский экран.

Будни провинциальной фабрики, изготовляющей оптические приборы для армии. Мужское начальство вдвое увеличивает норму, но, учитывая слабость женского пола, работницам разрешают ее ополовинить. Девушки волнуются, цех бурлит, конфликт назревает. Наконец озабоченный директор выясняет, в чём дело. Оказывается, девушек возмущает гендерная квота и они требуют ее повысить до двух третей от мужской.

Дальше всё в таком же духе. Девицы ходят в бесформенных мужских комбинезонах, грубых башмаках и только строем. По пути на работу и обратно они поют хором патриотические песни и их лица светятся счастьем.

Куросава стыдился этой картины, но и называл ее своей любимой: режиссер женился на актрисе, игравшей главную роль, если такую можно было вычленить в этом продукте японского социалистического реализма.

На самом деле лучше всех о войне рассказывает мультфильм, признанный экспертами главным шедевром анимационного кино всего мира. Это — «Могила светлячков» (1988), снятый Исао Такахата на студии «Гибли», ставшей легендарной благодаря гению Миядзаки. Но от его мультфильмов эту картину отличает черная безнадежность.

Я не стану смотреть «Светлячков» во второй раз, потому что мне и первого хватило, чтобы заплакать. Картина рассказывает историю мальчика и его совсем маленькой сестренки, которые, оставшись одни, пытаются выжить в разрушенной войной стране. У мальчика еще есть надежда, что Япония победит и отец вернется с фронта. Девочка просто голодна, но есть нечего, и оба умирают сразу после поражения своей страны.

Я поделился ужасом со своей японской приятельницей, сказав, что нельзя показывать детям такой кошмар.

— Но у нас нет другого выхода, — не поняла она, — ведь всё так и было.

10

Между первым и вторым атомными ударами Советский Союз объявил войну Японии, и та предпочла сдаться американцам, а не коммунистам. Главным препятствием стала судьба императора. Моя переводчица, служившая мне Вергилием в путешествии по японскому аду, придерживалась крайне пацифистских взглядов. Достаточно сказать, что она мне как русскому пыталась всучить спорные Курильские острова, говоря, что там всё равно до войны никто не жил. Так же решительно она говорила про Хирохито.

— Он был виновен во всех этих несчастьях, — сурово решила она, — и заслужил казни.

И тут же добавила: «Конечно, без императора японцы не смогли бы выжить».

Примерно таких взглядов придерживался победоносный генерал Макартур:

«Обвинительный приговор императору приведет японское общество к глубочайшему эмоциональному потрясению. Хирохито является объединяющим символом нации, без нее данная этническая общность распадется. Развитие событий по такому сценарию закончится отправкой сюда для поддержания порядка миллиона солдат — на неопределенный срок».

Макартура послушали, императора не тронули, и он пригодился для того, чтобы признать милитаризм ошибкой и направить страну к не менее высоким целям: «Действуя в полном согласии с волей императора, мы создадим самую передовую в мире науку и культуру».

Но еще до капитуляции патриотический японский дух, тот самый, что должен был защитить землю богов от бездуховных янки, испарился на глазах измученных войной японцев.