Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

— Снаружи ее тоже нет?

— К сожалению, нет.

— Что случилось там, справа... где я сидел? — осторожно спросил Уэсли.

Британец помедлил с ответом. — Одна из колонн рухнула прямо на людей, — произнес он наконец, сильнее надавливая на рану. Уэсли почувствовал, как силы уходят вместе с кровью. Пальцы на руках и ногах стремительно леденели. Но если Догги погибла, то теперь всё это не имело никакого значения.

В зал вошел крупный мужчина и быстро справился о состоянии президента. Он с сожалением сообщил, что машины скорой помощи задерживаются из-за многочисленных блокпостов на дорогах, но помощь скоро прибудет. Пожарные уже приступили к тушению. Экстренные службы ФЕМА сработали оперативно. Затем он повернулся к Уэсли и опустился перед ним на корточки. Это был Билли Джонсон. Он ласково коснулся ладонью щеки Уэсли; его взгляд был спокойным и полным глубокой скорби.

— Как ты, Уэсли? — спросил он.

Уэсли слабо кивнул.

— Спасибо за то, что ты сделал. — Джонсон попытался продолжить, но ком застрял у него в горле.

Уэсли вцепился в рукав его рубашки. — Ты не видел Догги, Билли? — прошептал он. — Она сидела там же, где и я. Есть какие-нибудь новости?

Он отвел взгляд и ничего не ответил.

Уэсли закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ее лицо. Как всё дошло до этого? Почему он не обнял ее давным-давно, чтобы больше никогда не отпускать? Почему они просто не сбежали вместе, пока еще оставалось время?

Теперь рана на груди заныла сильнее. Особой боли не было, но внутри поселилось странное, гнетущее чувство. Да и как могло быть иначе. Он крепко зажмурился, пытаясь думать только о ней. Пытался вспомнить ее запах, услышать ее голос.

— Я здесь, Уэсли, — прозвучал ее голос. Уэсли приоткрыл глаза и улыбнулся ее образу, который уже начал блекнуть.

— Здесь я! Я тут! — Он почувствовал легкое прикосновение к груди; Билли Джонсон поспешно отступил в сторону.

— Вот, почувствуй. — Догги склонила свое лицо к его лицу и нежно поцеловала его. — Со мной все в порядке.

Он изо всех сил постарался открыть глаза. Она действительно сидела перед ним. Неужели это не сон? Ему не верилось. Он нащупал ее руку, и она крепко сжала его ладонь. Ее пальцы были горячими.

— Боже, Уэсли, ты же совсем ледяной! — прошептала она. — Сколько крови он потерял? — тихо спросила она у державшего рану британца. Уэсли посмотрел на него, но тот промолчал.

Он попытался сфокусировать на ней взгляд. Это было непросто — в глазах то и дело темнело, — но сомневаться не приходилось: перед ним сидела Догги. Она улыбалась ему сквозь боль, несмотря на раны и это свое нелепое платье. На ее щеке виднелась неглубокая царапина, спускавшаяся от скулы к подбородку. Брови и волосы побелели от строительной пыли. Но она смотрела ему прямо в глаза и улыбалась, и прекраснее ее не было никого на свете.

— Ты был великолепн, Уэсли, просто невероятен, — прошептала она, растирая его ладонь, чтобы хоть немного согреть ее.

Он закрыл глаза, ощущая, как его наполняет блаженное спокойствие. «Спасибо Тебе, Господи», — подумал он.

В этот момент к ним подошел один из агентов безопасности в черном костюме. — Мисс Роджерс, вам придется пройти со мной, — сухо произнес он, бесцеремонно схватив ее за руку.

Уэсли открыл глаза. — Оставь ее в покое, — приказал он, но охранник уже поднимал ее на ноги.

— Сделай, как говорит Бэрфут, — раздался слабый голос сверху. Уэсли поднял глаза и заметил, как зашевелилась ступня президента. Эти слова заставили охранника замереть. Помедлив секунду, он неохотно разжал пальцы и отступил. Но вопрос заключался в том, когда он вернется. Быть может, этот тип был из тех, кто беспрекословно повиновался каждому кивку Сандерленда? Возможно, кошмар еще не закончился.

— Догги, — прошептал он. — Послушай меня. Последние двадцать минут перед взрывом записаны на видео. Тебе нужно пробраться в аппаратную Бёртона и запустить воспроизведение. В верхнем черном рекордере сохранены записи с камер, которые я вывел на свой монитор. Нажми кнопку воспроизведения и пусти сигнал во внутреннюю сеть через мой сервер. Справишься?

Она кивнула.

— Это жизненно важно, Догги. Иначе, боюсь, все эти записи бесследно исчезнут. И берегись Сандерленда, если он крутится где-то поблизости. Договорились?

Она снова кивнула.

Уэсли перевел взгляд на британца, который удерживал его в сознании. — Вы вооружены? — Тот кивнул. — Тогда идите с ней и защитите ее, хорошо?

Англичанин кивнул и с силой прижал ладонь самого Уэсли к его ране на груди. Ощущение было липким, теплым и пугающе мягким — абсолютно нереальное чувство.

— Держи крепче, — велел британец. — Врачи скоро будут. Ты справишься. — И они скрылись из виду.

— Ты здесь, Уэсли? — послышалось со стола.

— Да, господин президент, — едва слышно прошептал он.

— Он отвечает? — спросил президент.

— Да, господин президент, — отозвался один из врачей. — Он говорит «да»!

«Господи, помоги ей все сделать правильно», — взмолился Уэсли. Хорошо, что он отправил с ней вооруженного охранника. Кто знает, возможно, у Сандерленда в том крыле уже дежурят свои люди. Или они уже стерли записи, и тогда все кончено. Без улик этот ублюдок выйдет сухим из воды, и все пойдет по его сценарию. Этого нельзя допустить.

Уэсли попытался сконцентрироваться и сильнее нажал на рану. Своих пальцев он уже не чувствовал; вся ладонь окончательно онемела.

В этот момент в коридоре раздался голос Сандерленда. Он звучал испуганно, растерянно и вместе с тем по-отечески заботливо. — Где он? — закричал он за секунду до того, как ворваться в импровизированный лазарет и броситься к столу переговоров. Уэсли из своего положения видел его туфли. Это была единственная чистая, сверкающая обувь во всем помещении.

— Что с президентом? — встревоженно спросил он. — Говорите как есть.

Оба врача промолчали.

— Со мной все в порядке, Томас, — слабо отозвался президент. — А ты как?

С противоположной стороны стола донесся преувеличенно глубокий вздох облегчения Сандерленда. — О, слава богу! Со мной тоже все в порядке, господин президент. В момент взрыва я был довольно далеко.

«Еще бы, тварь», — подумал Уэсли и попытался выговорить это вслух. Но язык не слушался, силы почти покинули его. Скоро он не сможет даже прижимать рану.

— Нам