Социализм и капитализм в России - Рой Александрович Медведев

Русской национальной идее было трудно развиваться как в многонациональной Российской империи, так и в Советском Союзе с его пятнадцатью союзными республиками и очень привлекательной идеологией дружбы народов. Этот дефицит националистических настроений в русской народной массе, а тем более в российской интеллигенции, очень помогал в 1990-е годы демократам прозападного толка, как он помогал в первые годы советской власти большевикам-интернационалистам. Отсюда проистекал и недостаток ярких национальных лидеров, на вакантное место которых претендовали в 1990-е годы политики типа Жириновского, Лимонова, Баркашова, Николая Лысенко, а то и Руслана Хасбулатова. Невозможно было изменить эту ситуацию, искусственно раздув национальную активность или выдумав новую национальную идею.

Но речь шла в 1990-е годы не только о слабом развитии национальных или национально-государственных ценностей и идеологий. Мы наблюдали в эти же годы отсутствие согласия в глубинных слоях народа и элиты по поводу других базовых ценностей и ориентиров. В 1990-е годы в стране шел не процесс духовного возрождения и подъема нации и народа, а прямо противоположный ему процесс духовной дезориентации народа и его разочарования в своих лидерах. За быстрым крушением в 1987–1991 годах коммунистических мифов в последующие пять-шесть лет происходило не менее быстрое крушение разного рода антикоммунистических и либерально-демократических мифов и концепций.

Разрушив свою прежнюю советскую идентичность, российский народ не смог найти новую ясную идентичность, и это мешало развитию общества на всех направлениях – от экономической деятельности новых собственников и государства до формирования оппозиционных партий и групп, а также независимых общественных организаций. Надо было сначала определить, в какой стране мы живем и к каким целям стремимся. «Построение нормального цивилизованного общества», о котором говорил Борис Ельцин, – это не цель, ибо понимание «нормальности» и «цивилизованности» у разных и очень больших групп и слоев российского общества было разным. «Современное российское общество, – писал еще в середине 1993 года доктор философских наук Борис Капустин, – переживает глубокий кризис ценностей. Он порожден не самим по себе крахом господствующей ранее идеологии, не конкуренцией множества имеющих ныне хождение идеологем, а разрушением того поля смыслообразования, в котором все эти идеологемы могли бы стать чем-то большим, чем умственными упражнениями изолированных групп. Кризис ценностей не всегда и не автоматически ведет к политическому параличу… Но в ситуациях институционального слома и распада сферы представлений о высших целях, о социально возможном кризис ценностей грозит разложением самой ткани общественной жизни. Революции становились исторически продуктивными лишь тогда, когда их предварял сдвиг в общественном сознании, заключавшийся именно в перестройке поля смыслообразования. Современное развитие России, если его можно интерпретировать как антитоталитарный процесс, такого предварительного условия не имело. Институциональный слом тоталитаризма происходит одновременно с распадом поля смыслообразования, судорожными неплодотворными попытками, с одной стороны, найти новые точки опоры в дооктябрьских пластах российской истории или в западном опыте, а с другой – и как реакция на это – в реставрировании утопии “красного порядка”. Прагматический, выморочный характер усилий в обоих направлениях слишком очевиден, чтобы связывать с ними возможность восстановления или обновления поля смыслообразования в российском обществе»[649].

Это был близкий к истине, не очень обнадеживающий, но и не совсем безнадежный диагноз. В 1993 году Борису Капустину казалось, что тот глубокий кризис ценностей, который переживало российское общество, можно будет преодолеть на пути социал-либерализма, а не заимствованного на Западе монетаристского «экономизированного» либерализма. К концу 1996 году эти надежды у Капустина и близких ему философов и социологов сильно уменьшились. «Тоталитарное сознание, – констатировали они в новой статье, – в самом деле разложилось. Но его заместило не ответственное демократическое сознание, действующее в рамках взаимных социальных обязательств и памятующее о праве и морали, об общенациональных интересах, а катастрофически безответственное сознание, готовящее нас к состоянию “войны всех против всех”»[650].

Не во всем можно было согласиться с авторами этого заключения, или вывода. Этот диагноз был слишком пессимистичным. В 1990-е годы не были полностью утрачены народом России ни ценности советской эпохи, ни ценности досоветской России. Они сильно потускнели и обветшали, но не исчезли вовсе из народного сознания и из сознания значительной части верхов общества и государства. Именно это обстоятельство и удерживало страну, общество и государство, а также Вооруженные силы России от полного распада. Однако невозможно и недостаточно было бы просто укрепить или реставрировать эти идеи и идеалы, обычаи и традиции, ибо в их прежней совокупности, в любом их сочетании и «наборе», оставшемся нам от прежних столетий и десятилетий, не имелось тех ценностей современного демократического общества, без которых Россия не могла уже успешно развиваться в XXI веке. Соборность, терпение, отзывчивость и вера были не менее важны для России на рубеже веков, чем уважение к правам человека и к достоинству личности, а стремление к социальной справедливости и свободе надо было соединить теперь с уважением к собственности, включая и частную собственность. Покорность судьбе, стойкость в нужде, психология выживания, которые культивировались в России и во времена крепостничества, и в сталинские десятилетия, необходимо было как-то заместить разумной активностью и верой в собственные силы, не исключающей и права на протест.

Мировоззрение граждан России в 1990-е годы менялось, но эти глубинные процессы происходили слишком медленно и стихийно, сочетаясь с тем распадом самой ткани общественной жизни, о котором писал Борис Капустин. Тот тяжелый и глубокий кризис ценностей, который переживала Россия в конце XX века, мог привести к краху страны и нации, и в истории примеров такого краха имелось немало. Но было немало примеров и того, как сильный народ переживал и преодолевал еще более тяжелые кризисы. Однако на конец 1990-х годов общественное сознание в России было расколото и процессы деморализации шли быстрее, чем процессы сплочения нации вокруг каких-либо новых или старых идей и лидеров. В такой ситуации какое-либо массовое и сознательное протестное социально-политическое движение просто не могло возникнуть.

Новая роль церкви в России

Кризис советских и коммунистических ценностей открывал возможность и создавал общественную потребность в возвращении значительной части населения России к традиционной религии и, в первую очередь, к Русской православной церкви. Дмитрий Медведев признавал, что он крестился в 23 года – в 1988 году. Владимир Путин пришел к вере в Бога в 1996 году – для него начинался новый этап жизни и карьеры. Борис Ельцин пришел на поклон к патриарху Алексию II после событий 1993 года, и для него церковь стала теперь одной из опор власти. 31 декабря 1999 года патриарх Алексий благословил Б. Ельцина на уход от власти, а Владимира Путина – на принятие власти. Крестился и 65-летний Юрий Лужков (в Крестовом храме в честь иконы Божией Матери «Скоропослушница» в Патриаршей резиденции в Переделкино), называвший себя «православным атеистом». В России уже в 1990-е годы были построены тысячи новых храмов