Ловушка идентичности - Яша Мунк

универсальные принципы вроде свободы слова. Политические кампании демократических кандидатов не включали в себя предложений о внедрении программ социального обеспечения, которые открыто предназначались бы для конкретных этнических или сексуальных меньшинств.

Но всего за десять лет Америка пережила поразительную трансформацию. К 2020 году в таких изданиях, как New York Times и Washington Post, регулярно встречались отсылки к основным понятиям идентитарного синтеза, включая «белые привилегии» и «структурный расизм». Американский союз защиты гражданских свобод частично отошел от своей исторической миссии, отказывая в помощи обвиняемым, высказывания которых они считали чрезмерно оскорбительными. Популяризаторы идентитарного синтеза, например, Робин Дианджело и Ибрам Кенди, прославились как авторы бестселлеров и замелькали в телевизионном прайм-тайм. На президентских выборах 2016 и 2020 годов кандидаты от Демократической партии заговорили на языке идентитарного синтеза и обещали принять комплекс политических мер, предусматривающих предоставление государственной поддержки в зависимости от принадлежности потенциальных получателей к определенным группам.

В следующих трех главах я продемонстрирую, что эти удивительные изменения в самовосприятии значительной части американской элиты стали продуктом еще более масштабных политических, социологических и технологических процессов. Распространение социальных сетей пробудило внимание молодежи к этническим, сексуальным и гендерным идентичностям, и, более того, дало ей возможность создавать новые маркеры для идентификации. Всё более зависимые от вирусного продвижения в Twitter и Facebook традиционные средства массовой информации были вынуждены начать транслировать популяризированную версию идентитарного синтеза, радикально изменив свой контент. «Быстрый марш через институты»[332] выпускников элитных университетов, воспитанных на идеях идентитарного синтеза, привел к изменению принципов работы корпораций, неправительственных организаций и офисов конгрессменов. И наконец, появление реальной угрозы в лице Дональда Трампа обострило ситуацию внутри многих левых институтов, облегчая меньшинству идеологических радикалов задачу навязывания своих взглядов остальным.

Глава пятая. Идентитарный синтез становится мейнстримом

Весной 2014 года я преподавал курс под названием «Демократия в цифровую эпоху» для первокурсников Гарвардского университета. Мои студенты были родом из разных штатов США и разных стран мира. Все они были с разных факультетов – от исторического до физического. Но у них было и кое-что общее: они были умными, амбициозными, неизменно вежливыми и искренне верили, что интернет сделает мир лучше.

Сегодня уже сложно представить, насколько распространено было в то время убеждение, что интернет и социальные сети представляют собой безусловное добро. Это убеждение взращивалось буквально всем, что мои студенты читали в средней и старшей школе. Впервые этот оптимистичный взгляд сложился в конце 1990-х годов, благодаря нескольким авторам, получившим известность как евангелисты интернета. Как сказано в одним из классических произведений этой серии «Lexus и олива» Томаса Фридмана, опубликованном в 1999 году, «трехминутный звонок… между Нью-Йорком и Лондоном в 1930 году стоил 300 долларов[333]. Сегодня он практически бесплатен благодаря интернету». Снизив стоимость общения с людьми, находящимися за тысячи километров и тем самым подталкивая их к тому, чтобы знакомиться и обмениваться идеями, такие технологии, как интернет-телефония, должны были «связать мир в одно целое».

Ранние энтузиасты интернета предполагали, что радикальное снижение стоимости коммуникации приведет к тому, что люди будут чаще взаимодействовать друг с другом[334] и преодолеют традиционные границы. Мать Фридмана могла играть в бридж с людьми во Франции. Борцы за демократию в Чаде могли общаться с соратниками в Хорватии. Люди, ранее мало контактировавшие друг с другом, могли обнаружить у себя общие интересы и объединиться ради достижения совместных целей. Бесплатная коммуникация должна была ознаменовать эру диалога[335], терпимости и низового сопротивления диктаторским режимам.

За годы, прошедшие с момента, когда я впервые прочитал этот курс о демократии и интернете, надежды многих моих студентов рухнули. Вера в то, что социальные сети помогут преодолеть давние разногласия[336], выглядит наивной на фоне роста поляризации, подъема ультраправого популизма, кровавого провала Арабской весны и поступательного усиления репрессивных режимов в России и Китае. Получив возможность общаться с кем угодно во всем мире, большинство людей предпочли разговаривать с теми, кто и без того входит в одну с ними группу.

Интернет должен был создать мир, в котором различия между групповыми идентичностями не значили бы ничего. Вместо этого он породил мир множащихся и зачастую конкурирующих между собой идентичностей, в котором все больше людей с энтузиазмом определяют себя через ассоциацию с определенным этносом, гендером или сексуальными предпочтениями. На самом деле в 2010-х годах социальные сети изменили функционирование наших обществ (как в лучшую, так и в худшую сторону), трансформировав представления миллионов людей о самих себе и существенно повысив коллективное внимание к понятию «идентичность» во всех его формах. Как оказалось, эта история – тоже неотъемлемая часть увлекательного повествования о том, как идентитарный синтез вырвался за пределы академии и стал частью мейнстримного мышления.

Как всеми забытая платформа помогла создать новую политическую культуру

Обозреватели и политологи, изучающие влияние социальных сетей, обычно фокусируются на Twitter и Facebook, а иногда на Instagram и TikTok. Все эти платформы сыграли ключевую роль в формировании новой интернет-культуры. Однако в труде, описывающем историю влияния новых технологий на западную культуру во втором десятилетии XXI века, которому предстоит быть написанным через пятьдесят или сто лет, будет важная и поучительная глава о сравнительно небольшой «платформе микроблогов», которая к сегодняшнему моменту почти пропала с радаров общественного внимания: Tumblr.

Основанная в 2007 году[337] Дэвидом Карпом, платформа позволяла своим в основном анонимным пользователям создавать или подбирать контент самых разных типов, включая текстовые посты, визуальные мемы и короткие видео. Такие относительно новые на тот момент функции, как теги и возможность репостить контент одним нажатием клавиши[338], позволяли пользователям, какими бы нишевыми ни были их интересы, легко находить единомышленников. Платформа очень быстро росла[339] – в какой-то момент на ней было размещено более 500 миллионов блогов – и в 2013 году была куплена Yahoo за 1,1 миллиарда долларов.

Благодаря своей архитектуре платформа Tumblr вскоре стала пространством[340], где ее преимущественно подростковая аудитория могла экспериментировать с новыми идентичностями. Поначалу многие из этих идентичностей складывались в фанатских сообществах[341], посвященных музыкантам или сериалам (особенно много фанатов было у Шерлока Холмса и «Доктора Кто»). Затем Tumblr стал местом, где молодежь могла исследовать свои гендер и сексуальную ориентацию[342]. Вскоре уникальная возможность находить единомышленников и создавать сообщества проявила и темную сторону: в начале 2010-х годов некоторые из самых популярных блогеров начали публиковать опасный контент, романтизирующий анорексию[343].

Культура Tumblr побуждала пользователей идентифицировать себя с какой-либо групповой идентичностью, независимо от того, была