Ловушка идентичности - Яша Мунк

Во второй половине 2010-х главными каналами распространения контента стали Twitter и особенно Facebook. Это кардинально поменяло сам характер распространяемого контента. Чтобы получить отклик аудитории, публикации больше не нужно было обращаться к большинству постоянных читателей; ей нужно было привлечь внимание всего нескольких людей, которые поделились бы ею с друзьями в социальных сетях, а их друзья, в свою очередь, сделали бы то же самое.

Какие же статьи пользователи Facebook и Twitter чаще других пересылали друг другу? Во-первых, те, которые вызывали интерес у идейных сообществ, пылко ратующих за какое-нибудь дело, например, легализацию марихуаны. Во-вторых, популярностью пользовались публикации, которые искусно играли на эмоциях читателей – зачастую за счет демонизации их идейных противников. Но поскольку пользователи социальных сетей, как правило, «фолловят» или «френдят» тех, кто похож на них самих, особенно в вопросах культурного бэкграунда или сексуальной ориентации, большинство статей, которые стали хитами, были посвящены интересам и опыту конкретных групп идентичности. После того, как Facebook и Twitter превратились в основные каналы передачи цифрового контента, публикации о проблемах американцев корейского происхождения или предвзятом отношении, с которым сталкиваются бисексуалы, получили гораздо более широкое распространение, тем самым изменив как наполнение крупных новостных платформ, так и потребляемый массовой аудиторией контент.

Как отмечал Иглесиас в недавней статье, некоторые из важнейших медийных трендов середины 2010-х годов были «прямым следствием влияния Facebook на журналистику… Объективно говоря, радикальная политика идентичности и упрощенно понятый социализм пользовались на Facebook невероятной популярностью в этот период»[372]. Это стимулировало опытных журналистов поддерживать интерес к этим темам и дало молодым авторам, искренне верившим в идентитарный синтез, шанс превзойти коллег. «В итоге целая плеяда дискурсов, образованных вокруг вопроса: "Идеален ли Берни Сандерс во всех отношениях, или голосовать за белого мужчину проблематично?" стала единственной возможной призмой для анализа американской политики».

Стремительная переориентация крупных новостных изданий на контент от первого лица в это десятилетие объясняется коммерческими причинами. Этим же объясняется рост популярности[373] других журналистских материалов, которые, по мнению руководителей медиакомпаний, могли заинтересовать членов определенных групп идентичности. Столкнувшись с необходимостью адаптироваться к новым реалиям, традиционные медиа тоже превратились в преимущественно цифровые издания, столь же зависимые от кликов и лайков, как их менее статусные конкуренты. Все эти перемены положили начало еще более масштабной трансформации пространства общественной дискуссии в США.

Великое пробуждение

История о том, как в 2010-х годах социальные сети изменили общественный дискурс, началась с появления на авансцене, казалось бы, таких нишевых платформ, как Tumblr и Thought Catalog, а ее кульминацией стали тектонические сдвиги в крупнейших медиа: BBC, NPR, MSNBC и других.

Любой, кто сравнит выпуски New York Times или Guardian за 2010 и 2020 годы, будет поражен различиями в их тоне и содержании. Одним из мелких, но показательных примеров этого преображения стали публикации – в том числе за авторством внештатных сотрудников[374] – которые десятилетием ранее были бы сочтены слишком радикальными, чтобы попасть на страницы. Например, в статье «Могут ли мои дети дружить с белыми?», появившейся в выпуске New York Times в ноябре 2017 года, один афроамериканский профессор права фактически исключает возможность искреннего доверия между представителями разных этнических групп: «Я научу своих сыновей глубоко сомневаться в возможности дружбы с белыми»[375].

Еще одно важное изменение коснулось способа, которым ведущие газеты освещали повседневные события. Исследование Зака Голдберга[376], аспиранта политологии из Университета штата Джорджия, предоставляет количественные данные, подтверждающие быстроту и масштаб этих изменений. Например, частота использования слова «расист» в статьях New York Times увеличилась на невероятные 700 % за восемь лет с 2011 по 2019 год, а в Washington Post – на 1000 %[377].

Ключевое изменение касалось не столько увеличения обсуждений расизма, сколько того, что медиа всё чаще стали прибегать к понятиям и терминам идентитарного синтеза. Упоминания таких понятий, как «системный расизм», «структурный расизм» или «институциональный расизм», выросли в десять раз с 2013 по 2019 год. Количество статей, в которых слово «белый» ассоциировалось с понятием «расовых привилегий», выросло еще больше: в New York Times – в 12 раз, а в Washington Post – в 15 раз.

Голдберг делает однозначный вывод: в годы президентства Обамы ключевые концепции идентитарного синтеза, такие как микроагрессия и белые привилегии, «из элементов малопонятного академического жаргона превратились в язык повседневной журналистики… Вместе с этим языком пришли и идеи, которые создали новую морально-политическую линзу для анализа общественной жизни и американского общества».

Это стремительное изменение в способе освещения мира крупнейшими медиа[378] существенно повлияло на небольшой, но влиятельный слой американского общества. Как показывает Голдберг, резкий всплеск внимания к вопросам расы и расового неравенства в Washington Post и New York Times стал причиной – а не следствием – значительного роста популярности прогрессивистских взглядов[379] на расовые вопросы среди избирателей, включая увеличение числа сторонников «расово осознанной» публичной политики. А поскольку аудитория мейнстримных новостных платформ в большей степени состоит из белых и высокообразованных американцев – сравнительно «привилегированной» группы – их отношение к вопросам расы[380] претерпело гораздо более значительные изменения, чем у остального населения.

Это привело к забавным последствиям. Например, в исследованиях с использованием так называемого «эмоционального термометра»[381], в ходе которого у респондентов интересуются их отношением к представителям различных этнических или религиозных групп, белые либералы до недавнего времени чаще выражали положительные чувства к белым, чем к афроамериканцам. Но к 2016 году ситуация изменилась: белые либералы стали проявлять негативные чувства к белым – группе, в которую, очевидно, входят их собственные родители и близкие – чаще самих афроамериканцев[382].

В 2019 году Мэттью Иглесиас назвал масштабные социополитические изменения, происходившие с ключевым сегментом американского общества, «Великим пробуждением». «Белые либералы настолько сдвинулись влево в своих взглядах на вопросы расы и расизма, что теперь они в этих вопросах находятся левее, чем даже типичный чернокожий избиратель»[383], – писал он.

–

Популяризация идентитарного синтеза сыграла ключевую роль в событиях последнего десятилетия. Лишь после того, как сложная академическая теория приняла форму мемов и постов в соцсетях, она стала доступна для широкой аудитории. И лишь после того, как эта мемифицированная версия перешла с платформ социальных медиа на страницы Guardian, Washington Post и New York Times, она начала оказывать влияние на мейнстрим.

И хотя эта часть истории крайне важна для понимания того, как был сформирован культурный контекст последних десятилетий, она остается неполной. Ведь даже когда престижные медиа начали предоставлять площадку идентитарным идеям, они сумели повлиять лишь