Ловушка идентичности - Яша Мунк

специалистов, например, сотрудников отдела по работе со студентами или специалистов по вопросам психического здоровья, – на колоссальные 366 %[391]. Если раньше профессорский состав значительно превосходил в численности административный персонал, то к концу 2010-х ситуация изменилась.

Разумеется, рабочие обязанности и политические взгляды административных сотрудников могли быть разными. Но значительная часть из них активно продвигала идентитарный синтез. Например, отдел по делам студентов колледжа Сары Лоуренс предлагал семинары[392] на такие темы, как «Понимание белых привилегий» и «Будьте здоровы, будьте воук». Администрация Калифорнийского университета рекомендовала студентам воздерживаться[393] от использования «оскорбительных» выражений вроде «плавильный котел» или «есть только одна раса – человеческая». Все больше университетов стало давать администраторам полномочия вмешиваться[394], если студенты допускают «микроагрессию» в разговорах друг с другом, и призывало студентов сообщать о таких инцидентах через анонимные горячие линии.

Позиции идентитарного синтеза особенно упрочнились в самых престижных университетах Америки. Ведущие исследовательские вузы стали инициаторами создания новых академических дисциплин, посвященных изучению различных аспектов идентичности. Они чаще нанимали молодых исследователей, которые считались передовыми специалистами в своих областях. Эти университеты располагали значительно бо́льшими бюджетами, позволяющими содержать армию администраторов, занимавшихся продвижением ключевых идей идентитарного синтеза и вовлечением студентов в постоянно растущее число тренингов и вводных программ. (Так, в Йеле количество административных работников уже превышает число студентов бакалавриата[395].)

Все эти факторы способствовали формированию политической монокультуры[396] на кампусах элитных учебных заведений. Политическая ориентация преподавателей и административного персонала служит одним из подтверждений этого. Среди студентов американских колледжей те, кто называют себя либералами, встречаются в два раза чаще, чем те, кто считают себя консерваторами. Преподаватели еще сильнее склоняются к левым взглядам – профессора называют себя либералами в шесть раз чаще, чем консерваторами. Разрыв еще более заметен среди административных сотрудников – они называют себя либералами в двенадцать раз чаще.

Опросы, в которых людей спрашивают, считают ли они себя либералами – расплывчатый термин, который в американском политическом дискурсе скорее используется для обозначения левых – полезны для демонстрации преобладания левых идей в университетах. Однако они не способны точно отразить природу взглядов, господствующих в кампусах. В частности, они не улавливают различия между преподавателями, которые придерживаются либеральных взглядов как в политическом, так и в философском смысле (такими как я), и теми, кто склоняется влево политически и отвергает базовые принципы философского либерализма[397].

В свою очередь, опросы о конкретных положениях, нарушающих такие философские принципы либерализма, как, например, академическая свобода, помогают четче разграничить эти позиции. И они рисуют тревожную картину[398]. Согласно одному исследованию, в котором участвовало 20 тысяч студентов со всей страны, каждый третий теперь «считает допустимым блокировать вход [в аудиторию – прим. пер.], чтобы помешать другим пройти и послушать выступающего». Среди студентов десяти самых элитных вузов такие иллиберальные методы поддерживает каждый второй.

Выпустившись из вузов и начав строить свои карьеры, бывшие студенты элитных университетов оказали серьезное влияние на все сферы американской жизни. Особенно это коснулось тех организаций, которые активно нанимают выпускников престижных университетов, наделяют их значительными полномочиями уже на ранних этапах, а также со всей серьезностью относятся к их требованиям и критике в социальных сетях[399]. В эту категорию попадают технологические стартапы, медийные компании, офисы конгрессменов и крупные фирмы, предоставляющие профессиональные услуги. Но, вероятно, лучше всего под это описание подходят крупные неправительственные организации и фонды, занимающиеся распределением грантов. И как демонстрирует произошедшее с Американским союзом защиты гражданских свобод (АСЗГС), именно такие некоммерческие организации оказались особенно уязвимы, когда поколение сторонников идентитарного синтеза постучало в их двери.

Идентитарный синтез захватывает коммерческую сферу

Осенью 1977 года Национал-социалистическая партия Америки подала заявку на проведение митинга в деревне Скоки, население которой преимущественно составляли евреи, многие из которых пережили Холокост. Местные власти попытались сорвать шествие, введя строгие запреты на демонстрацию нацисткой символики, в ответ на что лидер партии Фрэнк Коллин подал иск, которому суждено было стать эпохальным. Коллин заручился поддержкой неожиданного союзника: Американского союза защиты гражданских свобод (АСЗГС), некоммерческой организации, десятилетиями защищавшей пацифистов, коммунистов и антисегрегационистов[400].

Дэвид Голдбергер, еврей, придерживавшийся прогрессивных взглядов, стал ведущим юристом в деле «Национал-социалистической партии против Скоки». Голдбергер взялся за это дело, чтобы защитить важнейшее конституционное право. Он понимал, что введение исключений к Первой поправке, гарантирующей свободу слова и собраний, усложнит жизнь ненавистным ему организациям. Но он также осознавал, что это ограничит возможность высказываться и тех, кого он уважал, например, яростных критиков расизма или злоупотреблений со стороны властей. «Свобода слова и печати не будет иметь смысла, если правительство будет решать, на кого они распространяются», – объяснял Голдбергер[401]. Американский союз гражданских свобод выиграл дело. В течение следующих сорока лет принципиальная защита права на свободу слова стала важной частью его публичного имиджа. Даже сегодня организация с гордостью упоминает[402] о деле Скоки на своем сайте, называя его символом «непоколебимой приверженности принципам». Однако в последние десять лет организация начала потихоньку отходить от этих принципов. «Когда-то АСЗГС был оплотом свободы слова и высоких идеалов, – недавно написала исследовательница феминизма и права Лара Базелон в журнале The Atlantic, – а теперь во многом превратился в карикатуру на самого себя»[403]. В некотором смысле, преображение АСЗГС – яркий пример «размывания миссии». Молодые сотрудники, присоединившиеся к организации в последние десять лет, стремятся отстаивать целый комплекс левых ценностей, а не только те, которые непосредственно связаны с исторической миссией защиты гражданских свобод. Их поддерживают многочисленные мелкие доноры[404], вступившие в ряды АСЗГС в первые месяцы после избрания президентом США Дональда Трампа в надежде, что организация займется продвижением самых разных прогрессивистских инициатив. В результате публичные высказывания АСЗГС превратились в сборную солянку и лишь отдаленно связаны с его исторической миссией.

За последнее десятилетие организация выступала за[405]: всеобщее предоставление федеральным правительством широкополосного доступа в интернет, списание студенческих долгов, сокращение финансирования полиции и открытие студенческих общежитий исключительно для чернокожих или латиноамериканцев. Инициативы зачастую обосновывались при помощи языка идентитарного синтеза. Как подчеркивается в одной из недавних публикаций АСЗГС, «люди, не имеющие доступа к широкополосному интернету, в непропорционально высокой степени являются чернокожими, латиноамериканцами, коренными американцами или малообеспеченными гражданами»[406].

Новые направления правозащитной деятельности развивались в ущерб традиционно сильным сторонам АСЗГС. Как сообщает New York Times, с 2016 года еe «годовой бюджет утроился, а штат юристов удвоился»[407]. Тем не менее, «только четверо из ее юристов специализируются на вопросах свободы слова, и это число не