Ловушка идентичности - Яша Мунк

участников массовых движений, когда их первоначальный энтузиазм сходит на нет. Они справились с ним, вернувшись к работе, детям и увлечениям. Прогрессивистские организации больше не собирали столько пожертвований от мелких доноров, как в ноябре 2016 года. Протесты стали угасать. На последний «женский марш» перед пандемией, состоявшийся в январе 2020 года, собралось в сорок раз меньше человек, чем на первый[464].

Но некоторые участники «сопротивления» весьма необычно отреагировали на крушение своих надежд: вместо того, чтобы продолжать протестовать или отвернуться от политики, они направили свой гнев вовнутрь. Организации с левым уклоном, в том числе университеты, фонды и арт-организации, погрязли во внутренних разборках. На кампании по увольнению или изгнанию «проблемных» людей по самым разным поводам – серьезным и незначительным, реальным и надуманным – затрачивались колоссальные усилия. В некоторых кругах популяризированный идентитарный синтез стал догмой, а любое несогласие с ним подавлялось все жестче. Большую часть президентства Трампа значительная часть прогрессивистски настроенной Америки, казалось, направляла свой гнев на своих же заблудших овец, а не на номинального врага в Белом доме.

Идентитарный догматизм в прогрессивистских институтах

Когда массовые протесты конца 2016 года сошли на нет, а многочисленные попытки заставить Трампа уйти в отставку провалились, многих левых активистов охватило гнетущее чувство беспомощности. Ощущая, что они не в силах защититься от нового президента, который – вполне обоснованно – вызывал у них страх, некоторые из них решили сосредоточиться на том, что они могли контролировать. «Я, конечно, не могу искоренить расизм в одиночку, но я могу добиться увольнения моего начальника, достичь отмены той или иной практики, привлечь кого-нибудь к ответственности», – объяснял один из ветеранов прогрессивистского движения, на тот момент работавший исполнительным директором крупной левой организации. «Люди пытались оказать влияние там, где это было возможно, где-то в своем кругу – часто там, где они жили или учились»[465].

Это помогает понять, почему в период с 2016 по 2020 годы значительную часть своего запала левые тратили на избавление от тех, кто, как они полагали, угрожал моральной безупречности их сообщества. Профессора университетов и гуманитарных колледжей; поэты, художники и фотографы, связанные с ведущими арт-учреждениями, сотрудники прогрессивистских организаций – все они почти ничего не могли сделать, чтобы защитить страну от Дональда Трампа. Но они могли выявлять людей, которые – осознанно или нет, в реальности или только в своем воображении – отступали от новых политических догматов, установленных самыми прогрессивистскими кругами страны.

Этим объясняется беспрецедентный всплеск гонений на людей, заподозренных в нарушении прогрессивистских норм. Дональд Макнил – первым из журналистов крупных американских печатных изданий предупредивший страну об угрозе COVID-19 – был вынужден уйти из New York Times, поскольку, как было сообщено, повторил «слово на букву N», выясняя контекст, в котором его использовал кто-то другой[466]. Дэвид Шор, журналист данных[467], потерял работу в прогрессивистской предвыборной организации, поделившись статьей известного афроамериканского профессора политологии, в которой обсуждались негативные последствия насильственных протестов[468]. Эммануэля Кафферти, электрика-латиноамериканца, вообще не интересующегося политикой, уволили из коммунальной службы Сан-Диего, так как активисты из Twitter посчитали, что, сидя за рулем машины, он продемонстрировал жест, символизирующий превосходство белых[469].

К концу 2010-х годов удушающий догматизм воцарился не только в известных учреждениях, скандалы вокруг которых были на слуху и освещались в прессе, но и в обычных школах, ассоциациях и корпорациях по всей стране. Любой, позволивший себе оскорбить политическое чувство прекрасного, рисковал обзавестись клеймом сексиста, расиста или тайного трамписта. А поскольку повинные в подобных политических «грехах» оскверняли морально безупречное левое движение, небольшая, но влиятельная когорта активистов объявила себя супергероями и принялась незамедлительно и жестко наказывать предполагаемых предателей, жуликов и диверсантов.

Как отмечал левый журналист Райан Грим в онлайн-издании The Intercept, эта саморазрушительная динамика особенно сильно затронула прогрессивистские институты. «Сложно найти прогрессивистскую организацию в Вашингтоне, в которой не творился или сейчас не творится полный бардак, – писал Грим в июне 2022 года. – Sierra Club, Demos, Американский союз гражданских свобод, Color of Change, Движение за жизни чернокожих, Кампания за права человека, Time’s Up, Sunrise Movement и многие другие организации в последние годы столкнулись с болезненным и изнурительным кризисом»[470]. (Многие люди, имеющие непосредственное отношение к этим организациям, например, глава Партии рабочих семей, позже подтверждали эту оценку[471].)

Вот как объяснял происходящее исполнительный директор одной крупной прогрессивистской организации, ушедший в отставку, не выдержав этой накаленной обстановки: «Столько энергии уходило на внутренние разборки и прочую внутреннюю бредятину, что это серьезно мешало организациям выполнять их работу, – рассказывал он Гриму. – Последние девять месяцев на эти разборки уходило 90–95 % моего времени»[472]. Другой руководитель, тогда еще не сложивший оружие, высказывался с еще большим унынием: «Раньше мы хотели сделать мир лучше. Теперь мы просто делаем наши организации худшим местом для работы»[473].

Есть в этом нечто загадочное. В годы президентства Трампа прогрессивистские активисты и организации могли бы направить свои усилия на решение множества срочных и важных проблем. Вместо этого они погрязли в междоусобицах. Почему так произошло? Или, говоря словами антрополога Роя Д’Андрада: «Разве не странно, что главным врагом общества вдруг становится тот парень из соседнего офиса?»[474] Для ответа на этот вопрос ненадолго обратимся к социальной психологии. Ведь корень проблемы лежит в том, что движет группами изнутри, в роли несогласных, которые помогают сохранять здравомыслие, и в моментах, когда давление конформизма становится настолько сильным, что экстремисты получают возможность навязывать свои взгляды всем остальным.

Групповое давление и радикализация сообществ

Весной 1915 года[475] в Центральной Польше маленький мальчик праздновал Песах[476] со своей семьей. Согласно традиции, его бабушка налила в бокал вино, объяснив, что это подношение пророку Илие. «И он правда отопьет из чаши?» – с удивлением спросил семилетний мальчик. «Конечно, – ответил ему дядя. – Ты только смотри внимательно».

Мальчик сосредоточенно следил за бокалом. Будучи от природы скептиком, он не мог представить, что такое чудо может произойти прямо у него на глазах. Но вдруг его двоюродный брат воскликнул, что вино в бокале исчезает, – и действительно, мальчику показалось, что вина в чаше стало чуть меньше!

Несколько лет спустя мальчик, которого звали Соломон Аш, эмигрировал в США. Он самостоятельно выучил английский по романам Чарльза Диккенса, поступил в Сити-колледж Нью-Йорка, а затем стал профессором психологии в Суортмор-колледже. Потрясенный жестокостью Второй мировой войны, он направил все свои усилия на то, чтобы понять, почему, будучи членами группы, люди так часто идут на поводу у