Ловушка идентичности - Яша Мунк

и культур. В этой части книги я попытаюсь доказать, что лучший способ борьбы с системной несправедливостью – это возвращение к основополагающим универсальным принципам. Именно они позволяют подойти к вопросам вроде культурной апроприации и расово чуткой политики с более обоснованных, а также продуктивных позиций.

В следующих шести главах я продемонстрирую, что, приложив усилия, мы сможем лучше понять опыт наших сограждан и выстроить более содержательную форму политической солидарности. Вместо того чтобы контролировать, кто имеет право пользоваться той или иной культурной традицией, мы должны радоваться взаимному культурному обогащению. Вместо того чтобы жить в страхе перед радикалами, высказывающими ненавистнические взгляды, мы должны верить, что способны противостоять им, не поступившись свободой слова. Вместо того чтобы поощрять разделение людей по идентичностям и создавать изолированные институты, нам следует стремиться к подлинной интеграции и помогать людям осознавать, что их объединяет. И наконец, вместо того, чтобы призывать государственные институты дифференцировать свое отношение к гражданам в зависимости от их сексуальной ориентации или цвета кожи, мы должны внедрить такие инициативы, которые помогают всем нуждающимся – независимо от их групповой идентичности – и одновременно смягчают длящиеся последствия прошлого угнетения.

Создание справедливого общества требует огромной силы воли и серьезных усилий. Но набор решений, который сейчас выходит на первый план применительно к таким вопросам, как свобода слова и культурная апроприация, лишь усугубит существующие проблемы. Он не поможет построить общество, в котором представители разных групп понимают и поддерживают друг друга, а лишь укрепит существующие разногласия и усилит взаимную враждебность.

Глава восьмая. Как нам понять друг друга

В 1967 году создатели бродвейского хита «Скрипач на крыше» впервые привезли свой мюзикл за границу. Они нервничали: как его воспримут иностранные зрители? Мюзикл рассказывал о жизни ортодоксальной еврейской семьи в штетле[509] на территории Центральной Европы в начале XX века. Смогут ли токийские любители театра понять внутреннюю борьбу главного героя – набожного еврея, которому предстоит смириться с тем, что все три его дочери выбирают себе «неподходящих» мужей?

Волнения оказались напрасны. Как вспоминал Джозеф Стайн, написавший к мюзиклу либретто: «Я приехал туда во время репетиций, и японский продюсер спросил меня: "А в Америке этот мюзикл понимают?" Я ответил: "Конечно, мы ведь писали его для Америки. А почему вы спрашиваете?" И он сказал: "Потому что он такой японский"»[510].

Стайн интерпретировал этот опыт как доказательство того, что искусство и литература способны преодолевать барьеры языка, религии и расы. Его мюзикл сумел затронуть нечто «универсальное: разрыв с традициями, различия между поколениями, стремление сохранить религиозные корни. Все это – неотъемлемая часть человеческого опыта»[511].

Трактуя историю подобным образом, Стайн – последовательный сторонник левых взглядов – опирался на давнюю традицию, в рамках которой различия между людьми считаются менее значимыми, чем их схожесть. «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо»[512], – произнес герой пьесы древнеримского драматурга Теренция. На протяжении веков это гуманистическое мировоззрение[513] особенно ценилось среди левых. Однако в последние годы значительная часть левого движения – а вслед за ним и мейнстрима – отвернулась от универсализма. Претенциозно-банальный (давайте это признаем) мотив из «We Are the World»[514], согласно которому «мы все часть одной большой семьи», постепенно уступил место акценту на том, что представители привилегированных групп, например белые мужчины-гетеросексуалы, не способны понять опыт угнетенных.

В корпоративных тренингах по разнообразию фокус сместился с воспевания культурных различий к признанию, что преодолеть закоренелый расизм и скрытые предубеждения просто невозможно[515]. В мастерских ведущих программ страны по литературному творчеству преподаватели советуют начинающим писателям «описывать опыт, который им знаком»[516]. Голливудские актеры – от Тома Хэнкса до Эдди Редмэйна и Кристен Белл – публично извиняются[517] за то, что играли персонажей с сексуальной ориентацией, гендерной идентичностью или этническим происхождением, отличными от их собственных. Элисон Бри даже принесла публичные извинения[518] за то, что озвучивала американку азиатского происхождения в анимационном сериале «Конь БоДжек», где большинство персонажей вообще составляют антропоморфные животные.

В прогрессивистских политических кругах, охваченных популяризированной версией идентитарного синтеза, убеждение в невозможности взаимопонимания зашло еще дальше. Ключевой тезис заключался в том, что представитель привилегированной группы никогда не сможет понять представителя угнетенной группы, как бы он ни пытался. Как выразилась известная чернокожая активистка из Сан-Франциско Джанетта Джонсон во время дебатов на тему роли белых единомышленников в борьбе за расовую справедливость: «Ко мне не обращайтесь, потому что вам никогда не понять мою точку зрения»[519]. Некоторые популярные статьи и бестселлеры зашли еще дальше, утверждая, что представителям меньшинств бессмысленно даже делиться своим опытом с представителями большинства. «Даже если они слушают вас, они не слышат, – пишет британская писательница нигерийского происхождения Рени Эддо-Лодж в книге "Почему я больше не говорю с белыми о расе". – Как будто что-то происходит с вашими словами: долетая до их ушей, они меняют смысл»[520].

Этот новообретенный упор на невозможность взаимопонимания – не просто сетования деятелей культуры; он все чаще приобретает явную политическую окраску. Поскольку, как утверждается, представители разных групп не могут понять друг друга, те, кто «более привилегирован», должны уступать тем, у кого привилегий меньше. От порядочных представителей привилегированных групп ожидается, что они будут «слушать», «подтверждать убеждения менее привилегированных» и «поддерживать их требования». На практике акцент на «пережитом опыте» сводится к двум тезисам: представители различных групп идентичности никогда не смогут понять друг друга, и те, кто относится к привилегированным группам, должны уступать тем, кто принадлежит к маргинализированным.

В акценте на «пережитом опыте» есть рациональное зерно. Наш жизненный опыт действительно формируется через призму нашей идентичности. Это накладывает на нас моральное обязательство внимательно слушать, когда представители других групп обращают внимание на несправедливости, с которыми они сталкиваются. Однако существует две серьезные проблемы с тем, как многие современные авторы и активисты апеллируют к пережитому опыту для обоснования чересчур далеко идущих выводов. Во-первых, основные положения популяризированной версии «позиционной теории» не выдерживают критики. За редким исключением даже большинство феминистских философов, глубоко убежденных в том, что наша социальная идентичность определяет наше восприятие мира, отвергают версию позиционной теории, получившую широкое распространение за последнее десятилетие. Сопереживание чужим страданиям может потребовать серьезных усилий, однако таковое возможно и политически необходимо. Во-вторых, позиционная теория оказывается несостоятельной как практическое руководство к эффективному политическому действию в реальном мире. В частности, ее растущее влияние вряд ли усилит позиции угнетенных и, напротив, может затруднить путь к подлинной политической солидарности,