Ловушка идентичности - Яша Мунк

Истоки позиционной теории

Философы, занимающиеся эпистемологией (теорией знания), традиционно сосредотачиваются на фундаментальном вопросе: что мы знаем о мире? Широко известна формулировка Декарта, французского философа XVII века: как исключить возможность того, что наше восприятие мира – лишь галлюцинация, навеянная злым демоном[521]? Сегодня философы обсуждают такие вопросы[522], как различие между «истинным убеждением» (когда наши убеждения оказываются верными, но лишь по счастливой случайности) и подлинным «знанием» (когда наши убеждения не только истинны, но и надлежащим образом обоснованы).

Размышляя об этих вопросах, философы традиционно исходили из предпосылки, что в широком смысле все люди находятся в одинаковых условиях. Они не особенно интересовались тем, что нужно каждому конкретному человеку, чтобы сформировать обоснованные убеждения. Однако в 1970-х годах феминистские философы, такие как Донна Харауэй, выдвинули утверждение, что способность человека получать информацию о важных аспектах социального или политического мира зависит от групповой идентичности, которая его характеризует[523]. Например, предполагается, что общий опыт женщин открывает им путь к знанию, недоступному для мужчин.

Согласно одному из аргументов в пользу этой позиции, в большинстве обществ женщины несут основную ответственность за уход за детьми, а потому обладают особыми знаниями о добродетели заботы, а также о несправедливости традиционных гендерных норм. От мужчин такое знание ускользает. Стремясь подчеркнуть, что способность каждого человека познавать мир зависит от его социальной «позиции», феминистские теоретики назвали эту область исследования «позиционной эпистемологией»[524].

Сандра Хардинг сформулировала этот интуитивный аргумент во введении к «Хрестоматии феминистской позиционной теории» так: «Социальное положение женщин или других угнетенных групп… может стать источником просвещающих эпистемологических утверждений не только о самих себе, но и о природе и социальных отношениях в целом»[525]. Теоретики и активисты, действующие в других идентитарных традициях, вскоре переняли это базовое понимание. Сегодня, по словам Хардинг, «расовые, этнические, антиимпериалистические и квир-движения социальной справедливости естественным образом обращаются к позиционным мотивам».

Интуитивное понимание, лежащее в основе позиционной эпистемологии, и правда убедительно. Рассмотрим три простых примера. Чернокожего мужчину по дороге на работу останавливает и обыскивает полиция. Молодая женщина в метро становится жертвой сексуального домогательства. Иммигранта с неидеальным знанием английского языка высмеивает государственный чиновник.

Безусловно, социальная идентичность предопределяет опыт, с которыми мы сталкиваемся. Человек, которого никогда безосновательно не останавливали полицейские, вряд ли сможет искренне понять беспокойство, возникающее у многих чернокожих при виде сотрудника в форме. Тот, у кого нет причин опасаться за свою физическую безопасность, не осознает, насколько пугающим может быть приставание в метро. Уверенному пользователю языка незнаком страх, который испытывают некоторые иммигранты при самых обычных социальных взаимодействиях.

В своей умеренной версии позиционная эпистемология указывает на очевидную истину: сравнительно привилегированный человек действительно часто не догадывается о вызовах, с которыми сталкиваются менее удачливые люди. Бывает крайне досадно делиться искренними переживаниями, основанными на личном опыте лишь для того, чтобы люди попросту отмахнулись от них. И всё же философы и социальные теоретики, наиболее глубоко продвинувшиеся в изучении позиционной эпистемологии, в основном отвергают основные положения ее популяризированной версии, которая далеко уже не так интуитивно убедительна.

Авторы и активисты, как отмечает Хардинг, всё больше опираются на то, что она называет «народной» версией позиционной эпистемологии: упрощенную – и зачастую гораздо более радикальную – систему взглядов о принципиальной невозможности взаимопонимания[526], которая пользуется популярностью среди неспециалистов. Как замечает афроамериканский философ из Принстона Лидал Дрор: «В повседневных разговорах, спорах на тему политики, активистских кругах и даже философских дискуссиях люди нередко апеллируют к своему социальному положению, чтобы эпистемологически подкрепить свою точку зрения. Мы все слышали фразы вроде: "Как чернокожий, я знаю…", "Как женщина, я знаю…", "Как представитель [того или иного] меньшинства, я знаю…" – после чего следует утверждение об обществе, межгрупповых отношениях или справедливости»[527].

Популярная сегодня в общественной дискуссии версия позиционной теории[528] зачастую формулируется по-разному, однако ключевую роль в ней играют четыре взаимосвязанных утверждения:

1. Существует значимый опыт, который разделяют (практически) все члены (определенных) угнетенных групп.

2. Этот опыт обеспечивает членам группы доступ к особому знанию о природе их угнетения и других связанных с этим социальных фактах.

3. Члены группы не могут полностью или в какой-либо удовлетворительной форме донести этот опыт до посторонних, даже если он крайне политически значим.

4. Политические требования, которые выдвигают члены угнетенной группы, основываясь на опыте своей идентичности, должны иметь приоритетное значение для посторонних.

Рассмотрим, насколько состоятельны эти утверждения.

Почему позиционная теория не работает как философия

Уже первое ключевое утверждение позиционной теории вызывает затруднения: весьма непросто найти содержательный опыт, который разделяли бы все члены социально значимой группы[529]. Изначально феминистские философы пытались апеллировать к тому факту, что исторически именно женщины должны были заниматься воспитанием детей. Этим якобы и объясняется их особая позиция[530]. Однако, как заметили другие феминистки, например Элизабет Спелман[531], во все времена существовали женщины, у которых детей не было. Кроме того, хотя отцы-одиночки встречаются и не так часто, логично предположить, что как минимум некоторые мужчины обладают сопоставимым с женщинами представлением о тяготах воспитания детей[532]. Как отметила доцент кафедры философии Оксфордского университета Рэйчел Фрейзер, являющаяся сторонницей более умеренной позиционной эпистемологии: «Придется отказаться от этой незамысловатой идеи, будто существует некий стержневой опыт, характерный для всех женщин и только для них»[533].

Второе ключевое утверждение позиционной теории тоже вызывает сомнения. Даже если члены конкретной маргинализированной группы действительно обладают неким общим опытом, отсюда не следует, что он обеспечивает им преимущество в понимании мира[534]. В глубоко стратифицированных обществах это особенно заметно: члены привилегированных кругов могут – пусть это и несправедливо или кажется извращенным с точки зрения устройства общества – обладать важным знанием, недоступным представителям угнетенных групп. К примеру, они имеют доступ к более качественному образованию, ведь членам маргинализованных меньшинств сложнее попасть в хорошие школы и университеты. Кроме того, именно привилегированные группы непосредственно влияют на принятие несправедливых решений и поддержание угнетения. «Хотя подвергающийся эксплуатации рабочий на заводе обладает информативным опытом относительно классовой дискриминации, – отмечает Лидал Дрор, – владелец этого завода, который пользуется своим экономическим превосходством и более сильной переговорной позицией, чтобы урезать медицинские льготы и платить зарплату ниже прожиточного минимума, также получает информацию о том, как работает классовое угнетение»[535]. Пусть даже маргинализированные индивиды обладают преимущественным доступом к знанию о некоторых важных аспектах