Ловушка идентичности - Яша Мунк

Сегодня обвинения в культурной апроприации приобретают самые разнообразные формы. За последние несколько лет музыкантов упрекали в заимствовании стилей меньшинств, шеф-поваров бойкотировали за подражание кухням других народов, а писатели теряли контракты по той причине, что «идентичность» их персонажей не совпадала с их собственной[564]. В рамках проекта «Archive Repair Project»[565] американский кулинарный журнал Bon Appétit извинялся за то, что опубликовал рецепт хоменташа, традиционного еврейского десерта, от автора-нееврея[566]. Немецкий Der Spiegel высказывал озабоченность тем, что неевреи надели кипу в знак солидарности с мужчиной, на которого было совершено нападение из-за ношения такого же традиционного головного убора[567]. Британский The Guardian размышлял, может ли известный шеф-повар Джейми Оливер готовить джолоф, а другой известный шеф-повар Гордон Рамзи – открыть китайский ресторан, а также насколько оскорбительный поступок совершила певица Адель, придя на карнавал в Ноттинг-Хилле с традиционной ямайской прической[568]. В определенных кругах стало нормой, что порядочные люди должны избегать любой формы «культурной апроприации».

Иногда под термин «культурная апроприация» действительно попадают проявления несправедливости. В США, например, белые музыканты нередко присваивали песни[569] чернокожих исполнителей, которых расовая дискриминация лишала шанса на карьерный успех, а британские коллекционеры по сути грабили свои бывшие колонии, вывозя оттуда произведения искусства. Но разве именно концепция культурной апроприации помогает нам понять, что подобные поступки аморальны? Действительно ли мы должны опасаться того, что представители большинства иногда черпают вдохновение в культуре этнических и религиозных меньшинств?

Ответ на оба этих вопроса – нет. На фоне тревог по поводу взаимного влияния культур настало время решительно выступить в защиту культурной гибридизации. Понятие культурной апроприации не только не проясняет природу подлинной несправедливости, но и вносит серьезную путаницу, мешая осознать, что именно делает несправедливой ту или иную ситуацию. Непрерывный процесс взаимного культурного обогащения – не угроза, а одно из главных достоинств многообразного общества.

Проблемы «культурной апроприации»

Обеспокоенность по поводу культурной апроприации часто связана с возмущением реальной несправедливостью или оскорбительным поведением. Например, весной 2017 года члены студенческого братства в Бэйлорском университете устроили вечеринку под названием «Синко де Дринко»[570] – ехидную пародию на (и без того вызывающий сомнения) праздник, который отмечают американцы мексиканского происхождения[571]. Многие студенты пришли на вечеринку в пончо и сомбреро. Некоторые девушки нарядились горничными. Двое парней, одетые в строительную форму, танцевали на столе.

Ожидаемо, многим студентам показалось, что их высмеивают. «Мой отец – маляр, а мать убирает офисы, – сказала второкурсница Грейс Родригес. – Она делает это не потому, что ей это нравится… Она делает это, чтобы обеспечить мое будущее». Грейс права: «Синко де Дринко» – явно безвкусная и оскорбительная задумка. Но помогает ли концепция «культурной апроприации» понять, почему она оскорбительна?

Недавно увидевшие свет философские тексты о культурной апроприации пытаются объяснить, в чем заключается ее вред. Некоторые исследователи утверждают, что апроприация – это форма эксплуатации, в рамках которой представители привилегированных групп присваивают интеллектуальную собственность маргинализованных сообществ ради собственной выгоды[572]. Другие называют ее формой угнетения, «замалчивающей, искажающей и говорящей от лица» различных групп[573]. Третьи заявляют, что она посягает на «самобытность» той или иной группы[574].

Для того, чтобы иметь смысл, всем этим утверждениям необходимо доказать один и тот же тезис: определенные группы людей обладают формальным или неформальным правом собственности на те или иные культурные практики или артефакты, что дает им полномочия принимать решения о том, кто может их использовать. В конце концов, необходим способ определять, кто имеет право участвовать в той или иной культурной практике, и каким образом те, кто имеют такое право, решают, при каких обстоятельствах к ней могут приобщаться посторонние. Только так можно прояснить, когда такое заимствование является правомерным, а когда – нет. Это, в свою очередь, порождает массу сложных вопросов, на которые до сих пор не удалось дать удовлетворительный ответ – и, как мне кажется, не удастся никогда. Вот лишь некоторые из них. Каким образом группа получает право собственности на определенные культурные продукты? Кто считается членом этой группы? Как определяется, кто имеет законное право использовать эти продукты? Как наказываются нарушители этих правил? Чтобы показать, насколько сложны эти вопросы, я сосредоточусь лишь на двух из них: проблеме изначального владения и проблеме групповой принадлежности.

Проблема изначального владения

Философы давно разрабатывали теории о том, как люди приходят к законному владению имуществом – еще до появления современных государств с их выверенными правовыми системами. Согласно известной формулировке Джона Локка, человек приобретает собственность, когда «сочетает» свой труд[575] с материальным объектом, например, земельным участком, тем самым обретая законное право пользоваться его плодами. Сегодня юристы много внимания уделяют тонкостям договорного права, выверяя, кому и на каких условиях принадлежит собственность.

Чтобы обосновать концепцию культурной апроприации, необходим аналог этих формальных и неформальных имущественных прав – внятное обоснование того, почему даже при отсутствии соответствующих законов определенная группа может иметь моральное право на коллективную собственность в отношении тех или иных культурных образов или артефактов.

На первый взгляд, задача не выглядит сложной. Даже в отсутствие соответствующих законов можно предположить, что группа людей получает право собственности на культурный объект на основании вложенного в него труда. Так, если вьетнамцы изобрели бань ми[576], то они должны обладать правом решать, кто и как может использовать этот сэндвич.

Такой подход к коллективному владению, на первый взгляд выглядящий убедительным, в большинстве случаев оказывается внутренне противоречивым. Допустим, групповое право на культурные артефакты действительно существует. Этим можно объяснить, почему американцы с европейскими, африканскими или латиноамериканскими корнями не должны получать прибыль от продажи бань ми. Неспроста немалое число рестораторов и шеф-поваров оказались под огнем общественной критики[577] за включение этого сэндвича в свое меню, особенно если их усилия показались критикам недостаточно «аутентичными». Однако учитывая, что в бань ми используется хлеб, подозрительно напоминающий французский багет, возникает другой вопрос: а его вьетнамские создатели точно имели право на это кулинарное творение?

С момента своего зарождения человеческая культура развивалась, заимствуя и смешивая различные традиции. Создатели культурных артефактов, использование которых стремятся взять под контроль противники культурной апроприации, сами окажутся виновными в недопустимом заимствовании, примени мы к ним те же критерии оценки.

Это подводит нас к очевидному, и при этом важному откровению: практически все выдающиеся блюда, обычаи и изобретения, которыми гордится человечество, являются продуктами сразу нескольких культур. Пытаться приписать определенный элемент культуры конкретной группе – бессмысленная затея. А запретив искать вдохновение в других