Ловушка идентичности - Яша Мунк

престижном Институте социальных исследований, более известном как Франкфуртская школа, и бежать в Калифорнию, где он со временем обрел славу интеллектуального апостола Новых левых. По мнению Маркузе, такие принципы, как свобода слова, возможно, были бы и не лишними в действительно свободном обществе, однако западные демократии того времени, как он доказывает в эссе «Репрессивная толерантность»[621], характеризуются классовой диктатурой[622] и жестким контролем за средствами массовой информации. В таких условиях «свобода (совести, собрания, слова) становится инструментом оправдания порабощения»; следовательно, лишь закрепляет угнетение.

Выходом из ситуации, согласно Маркузе, должен был стать захват власти (при необходимости силовым путем) «большинством, стремящимся к ниспровержению правительства» с последующим отказом «от толерантности в плане свободы слова и собраний[623] по отношению к группам и движениям, которые проповедуют и осуществляют агрессивную политику, вооружение, шовинизм, расовую и религиозную дискриминацию или которые противодействуют развитию социальных услуг, общественной безопасности, здравоохранения и т. п.». Далее интеллектуальный авангард[624] должен был «определить, какие движения, политика и мнения способствуют достижению» подлинной толерантности. (По мнению Маркузе, некоторые крупные движения, такие как недавние «китайская и кубинская революции», уже добились создания «демократических просвещенных диктатур свободных людей».)

Спустя четверть века выдающийся литературовед Стэнли Фиш предложил еще одну формулировку отказа от свободы слова, ставшую классической[625]. Согласно Фишу, сама идея свободы слова логически несостоятельна. Поскольку «абстрактные понятия, такие как свобода слова, не имеют "естественного" содержания», им неизбежно «придается любое содержание и направленность», которые только захотят им придать победители политических баталий. Опираясь на традицию критических правовых исследований, Фиш выдвинул тезис о невозможности провести принципиальное различие[626] между высказываниями, защищенными Первой поправкой, и высказываниями, которые могут быть обоснованно ограничены.

Например, широко распространено мнение, что Первая поправка не распространяется на «провокационные высказывания» («fighting words»), которые «могут спровоцировать среднестатистического человека на ответную реакцию»[627]. Однако, как утверждает Фиш, суждение о том, какие именно высказывания способны вызвать агрессивную ответную реакцию, неизбежно будет носить крайне субъективный характер. И это не единичный случай: граница между тем, что должно быть разрешено, и тем, что можно запретить, всегда имеет политическую природу[628]. Таким образом, свобода слова, по его мнению, – лишенное смысла понятие; пустая мантра, искусно скрывающая реальные механизмы власти. «Свобода слова, – заключает Фиш, – всего лишь наименование, которое мы даем речевому поведению, служащему продвижению наших ключевых интересов»[629].

Два этих критических подхода во многом подготовили современную атаку на свободу слова. Убеждение Маркузе в том, что «истинная» толерантность требует нетолерантности к оскорбительному поведению, сегодня приобрела огромное культурное влияние. Как недавно написала в Twitter британская лейбористка Надия Уиттом: «Не нужно фетишизировать "дебаты", будто они являются безобидным, нейтральным актом. Сам факт "дебатов" в таких случаях – это отход от предполагаемого равенства и шаг в сторону сомнений и ненависти»[630]. Еще заметнее влияние Маркузе в работах Ибрама Кенди, который пишет: «Расистские идеи одновременно ложны и опасны. Я не считаю расистские идеи формой свободы слова. Я считаю их формой несвободы слова»[631].

Тезис Фиша о том, что те, кто выступают в пользу свободы слова, просто по-другому проводят вербальные границы допустимого и недопустимого – и эта неопределенность играет на руку правящему классу – тоже быстро проник в мейнстрим. «Когда будет защищена свобода слова угнетенных?»[632] – именно таким вопросом студенты прервали выступление спикера от Американского союза гражданских свобод, а затем сами же ответили на свой вопрос: «Мы знаем на собственном опыте, что права, дарованные богатым, белым, цисгендерным, гетеросексуальным мужчинам, не дойдут до маргинализированных групп».

В совокупности эти принципы сформировали пренебрежительное отношение к свободе слова, которым за последнее десятилетие прониклось множество людей. Теперь любая обеспокоенность формальными или неформальными ограничениями свободы[633] высказывания считается правой реакцией, втайне направленной на поддержание существующих иерархий угнетения. Некоторые критики свободы слова отрицают, что случаи, когда люди подвергаются чрезмерно жестоким наказаниям личного и профессионального характера за несущественные или мнимые проступки, имеют какое-либо отношение к тревожной практике «культуры отмены». Другие, напротив, активно приветствуют такие случаи как проявление здоровой «культуры последствий». (Как выразилась известный консультант по борьбе с расизмом Дениз Бранч в интервью Forbes: «Культура последствий необходима для создания более безопасной, инклюзивной, справедливой и ответственной рабочей среды»[634].) Обе группы утверждают, что явления вроде цензуры определенного контента в социальных сетях, увольнений сотрудников частными компаниями или отказа издательств от авторов из-за того, что кто-то посчитал их работу неоднозначной, не угрожают свободе слова, поскольку не являются официальной государственной политикой.

Возможно ли опровергнуть аргументы нынешних критиков с помощью классических доводов в пользу свободы слова? Безусловно, разговор о ее достоинствах по-прежнему актуален. И все же еще более веские доводы связаны не с сохранением преимуществ, которые дает свобода слова, а с катастрофическими последствиями ее возможной утраты. Эти доводы особенно важны в условиях глубокой поляризации общества и растущих политических рисков.

Чем опасно ограничение свободы слова

Приводя доводы в пользу свободы слова[635], философы традиционно перечисляют преимущества, которые она дает. Наиболее распространены два аргумента[636]. Первый формулируется следующим образом: во все времена людей – от Сократа до Галилея – сажали в тюрьмы, пытали или убивали за высказывания, которые последующие поколения признавали истиной. Есть ли у нашего поколения основания считать, что мы первыми познали абсолютную истину? Очевидно, что нет. Если в прошлом крупные моральные и научные открытия тормозились упрямым большинством, подавлявшим свободу слова, то есть риск, что аналогичные ограничения наносят такой же вред сегодня[637].

Второй аргумент звучит так: любые высказывания имеют ценность, в том числе и те, которые в итоге оказываются ложными. Это может показаться парадоксальным: разве можно что-то потерять, запретив высказывать мнения, которые оказываются ошибочными? Однако нужно понимать, что истинные убеждения превращаются в безжизненные догмы, если никогда не подвергаются сомнению. «Разве такая истина[638] не есть то же суеверие, с той только разницей, что суеверие в этом случае облекается в такие слова, которые выражают истину?» – вопрошает Джон Стюарт Милль в трактате «О свободе». Не имея прочного основания, такая «истина» может быть легко сметена, оказавшись под серьезной атакой[639].

Оба этих классических аргумента в защиту свободы слова остаются актуальными и сегодня. За двадцать лет, прошедшие с моего поступления в университет, общество во многом изменило свои взгляды на ряд важнейших вопросов[640] – от моральной приемлемости гомосексуальности до опасных последствий выбросов углеводородов. У меня нет сомнений, что через двадцать или сорок лет мы будем с тем