Ловушка идентичности - Яша Мунк

же изумлением смотреть на многие сегодняшние убеждения, задаваясь вопросом, как можно было так сильно заблуждаться. Трудно не согласиться и со вторым аргументом: склонность соглашаться с социально одобряемыми взглядами, особенно не задумываясь об этом, сегодня наблюдается повсюду. Как и Милля, меня беспокоит, что приоритет заучивания модных лозунгов над стремлением к подлинным преобразованиям помешает нам сопротивляться пагубным идеям[641], если они будут прикрыты благими намерениями.

Однако я также понимаю, что в политический момент, когда так много стоит на кону, эти доводы могут показаться слишком абстрактными. Разве, как настоял бы Фиш, не стоит пожертвовать частью этих возвышенных принципов ради борьбы с расизмом, ограничения демагогии и сдерживания авторитарного популизма? И разве, как заявил бы Маркузе, вера в «рынок идей» не является наивной, когда могущественные медийные конгломераты всеми силами пытаются управлять мнением своих читателей и зрителей?

Эти вопросы справедливы. Важные решения в интересах демократии не всегда согласуются с ценностями свободы слова[642], а предположение, что в свободной дискуссии всегда побеждает истина[643], безусловно, наивно. Но там, где высокопарных философских доводов в пользу свободы слова становится недостаточно, в игру вступает страх негативных последствий отказа от нее.

В условиях беспрецедентной политической поляризации особенно выделяются три таких последствия, напрямую связанные с укреплением положения и без того доминирующих групп. Ведь если сильные мира сего получат возможность подвергать цензуре взгляды, которые они считают нежелательными, то произойдет следующее:

1. Идеи, служащие интересам сильных, начнут систематически преобладать над идеями, которые могли бы послужить интересам слабых, что только укрепит несправедливость, против которой справедливо сражаются прогрессивистские критики свободы слова;

2. Ставки в борьбе за власть резко возрастут, что приведет к радикальным политическим последствиям: отказу признавать итоги выборов или даже насилию;

3. Общество потеряет важнейший предохранительный клапан: механизм регуляции, который позволяет пострадавшим от государства протестовать против существующего порядка. Это значительно замедлит социальный прогресс.

Сильные становятся сильнее

Многое из того контента, который наполняет Twitter, Facebook, YouTube или TikTok, превращает эти платформы в «помойку» (выражаясь языком самих социальных сетей). Мир был бы лучше, если бы многие люди проявили благоразумие и просто заткнулись. И если бы существовал безвредный способ сделать так, чтобы их никто и никогда не услышал, я был бы обеими руками за.

Но есть одна проблема. Чтобы предотвратить распространение никчемного или даже опасного контента, пришлось бы уполномочить определенную группу людей или институтов решать, какие посты (или статьи, или книги) заслуживают цензуры. У меня есть собственные представления о границах между желаемым и отталкивающим, между провокацией и троллингом, и я просто не могу доверить кому-либо принимать эти решения за меня. Невозможность существования умной и беспристрастной цензуры – важнейший довод против ограничения свободы слова.

И не важно, будет ли цензура внедряться из безликих кабинетов Вашингтона или сверкающих опенспейсов Кремниевой долины. Политологи и социологи организаций[644] не раз доказывали, что люди, возглавляющие влиятельные социальные институты[645], ревностно охраняют свое положение, и потому быстро подменяют общественные интересы своими собственными. Подвергнуть цензуре тех, кто сомневается в их праве на цензуру, – вот что стало бы заманчивым шагом как для чиновников (воображаемого) Федерального бюро цензуры, так и для сотрудников (тоже воображаемого) Комитета по контролю за речью Facebook.

Что еще хуже, огромные полномочия и влияние подобных воображаемых институтов превратили бы их в инструмент ожесточенной политической борьбы. Даже если представить, что изначально в них работали бы сплошь общественно сознательные альтруисты, каждый из враждующих политических лагерей вскоре постарался бы заполнить их своими ставленниками. Вместо того чтобы спасти общество от жестоких партийных распрей и межгрупповой вражды, эти институты сами превратились бы в арену таких конфликтов.

Иронично, но левых, крайне пессимистично настроенных в отношении современных западных демократий, эта проблема должна беспокоить особенно сильно. Сторонники популяризованного идентитарного синтеза убеждены, что расизм попросту пронизывает такие страны, как США и Великобритания. Они уверены, что даже институты и организации с традиционно левым уклоном, такие как Гарвардский университет, New York Times или BBC, способствуют превосходству белых. Однако те же авторы и активисты почему-то считают, что работники цензуры, которым будет доверено определять границы допустимого дискурса, окажутся чужды всем порокам. Это просто наивно. Даже если прогрессивистским силам удастся ввести цензуру на не нравящиеся им идеи внутри клонящихся влево институтов и профессиональных сообществ, общество, привыкшее подавлять непопулярные взгляды[646], со временем неизбежно обратит этот механизм против них самих.

Повышение политических ставок

Основной принцип демократических выборов звучит так: всегда будет следующий шанс. Можно верить в политическое клише о том, что «ближайшие выборы – самые важные в нашей жизни». Можно считать, что принятые в ближайшие четыре года решения обогатят или разорят миллионы людей. Можно приложить максимум усилий для победы: агитировать, жертвовать деньги, возможно даже облить грязью оппонента. Но готовы ли вы зайти настолько далеко, чтобы нарушить правила демократической игры и не дать вашему противнику прийти к власти, даже если он победил честно?

Как напоминают события 6 января 2021 года[647], на протяжении долгой и бурной истории демократии ответ на этот вопрос, к сожалению, слишком часто был положительным. Когда партийная поляризация настолько обостряется, что многие начинают считать победу противоположной стороны неприемлемой, риск государственного переворота или даже гражданской войны резко возрастает[648]. Чем выше ставки, тем меньше вероятность, что игра будет вестись по правилам.

К счастью, демократические страны нашли несколько базовых механизмов для снижения вероятности такого трагического исхода. Одним из них стало внедрение институтов, которые уменьшают значимость политического соперничества, позволяя легче смириться с победой оппонентов. Пока работает система сдержек и противовесов, ограничивающая полномочия любого правительства, в демократии не бывает окончательных победителей. Даже если выборы проиграны, через несколько лет у вас появится новый шанс побороться за свои идеалы и убедить соотечественников в правоте вашего дела[649].

Именно по этой причине, редко принимаемой во внимание, ограничения свободы слова оказываются контрпродуктивными. В условиях глубокой политической поляризации свобода слова позволяет безответственным акторам очернять своих политических оппонентов и демонизировать группы, к которым они испытывают иррациональную ненависть. Неспроста порой нам трудно мириться с тем, как некоторые из наших соотечественников злоупотребляют правом, предоставленным им защитой свободы слова. Но именно потому, что критически важно не допустить радикального повышения ставок в политической борьбе, нужно понимать, что отсутствие свободы слова ведет к еще более страшным последствиям. Ведь если у меня есть веские основания опасаться, что победа моего противника приведет к тому, что он запретит мне публично отстаивать свои убеждения, у меня будет куда более сильный