Ловушка идентичности - Яша Мунк

степени прогрессивистский сепаратизм выглядит вполне понятным. Каждый человек имеет право выбирать, с кем проводить время. Любой может укреплять отношения с теми людьми, у которых одна с ним религия, культура или этническая принадлежность. В плюралистическом обществе свобода ассоциаций[684] всегда будет приводить к определенному уровню «гомофилии» – научно доказанной тяги людей к тем, кто на них похож. Однако современные практики заходят гораздо дальше. В частности, многие сторонники прогрессивистского образования видят своей задачей как можно раньше побуждать учащихся определять себя через призму предписанной им при рождении групповой идентичности.

Взлет прогрессивистского сепаратизма обусловлен двумя взаимосвязанными интеллектуальными тенденциями: обращением к стратегическому эссенциализму и ростом беспокойства о психологической безопасности маргинализованных групп. Однако важные открытия в областях сравнительной политологии и психологии групп указывают на то, что подобный сепаратизм скорее всего окажется опасным и контрпродуктивным. В долгосрочной перспективе он приведет лишь к обострению антагонизма между разными этническими блоками, в результате чего кто-то окажется проигравшим. Единственная реальная альтернатива – вернуться к давнему идеалу интеграции, побудив учащихся и других членов общества мыслить себя частью более широких групп, объединяющих людей самых разных происхождений.

Взлет прогрессивистского сепаратизма

У прогрессивистского сепаратизма неожиданная интеллектуальная история. Как и большинство левых, основные сторонники и популяризаторы идентитарного синтеза всегда подчеркивали, что биологическое понимание расы – опасная выдумка. Та-Нехиси Коутс емко выразил эту мысль в книге «Между миром и мной»: «Раса – это дитя расизма, а не его отец»[685]. Такие критики придерживаются убеждения, что распространенные представления о расе сформировались под влиянием длительных и несправедливых исторических процессов, а значит, такие категории, как «латиноамериканец» и «афроамериканец», являются продуктом сложного взаимодействия социальных сил и политических интересов. Как отмечала Кимберли Креншоу в одной из основополагающих статей по критической расовой теории, категории расы и гендера, которые «мы считаем естественными или просто репрезентативными, на деле представляют собой социальные конструкты»[686].

Существуют два заметно отличающихся варианта политического осмысления этой позиции. Одна часть левого лагеря считает, что отсутствие у существующих расовых категорий биологической основы – веский аргумент для того, чтобы отказаться от их использования. Поскольку раса – это социальный конструкт, долгое время служащий элементом несправедливого господства, не следует вообще ограничивать себя рамками этого понятия. Так, Барбара и Карен Филдс в своих работах, посвященных тому, что они называют «расотворчество»[687] («race craft»), разоблачают преобладающие псевдонаучные представления о расе с целью подчеркнуть «странность социальных убеждений и практик, которые американцы все еще принимают как должное». Их четко обозначенная цель – «помочь соотечественникам-американцам осознать лживую природу расотворчества, ставшего частью повседневной жизни, чтобы найти способы разоблачить его».

Радикальнее всего стремление к преодолению расовых категорий воплощается в концепции «расового аболиционизма», где акцент делается на построении общества, в котором раса утрачивает практически всю свою сегодняшнюю значимость. «Я больше не буду участвовать в этом всеамериканском шарлатанстве, когда меня заставляют выбирать узкие рамки и определять себя через них»[688], – заявлял писатель Томас Чаттертон Уильямс, чей отец-афроамериканец вырос в сегрегированном Техасе. «"Черных" или "белых" жизней не существует – ни в фундаментальном, ни в природном, ни в сущностном понимании. Существует жизнь человеческая. У нас разные этнические корни и культурные традиции, но мы должны раз и навсегда упразднить идею расы, иначе нам не избавиться от расизма»[689].

Другие исследователи, также отвергавшие представление о расе как о биологической категории, пошли противоположным путем. Раз уж люди интернализировали искусственные расовые конструкты, это нужно использовать в борьбе против существующего порядка. Опираясь на стратегический эссенциализм Гаятри Спивак[690], они заявили, что даже если «эссенциалистский» подход к идентичности (в том числе понимание расы как биологической категории) ошибочен, акцент на нем все равно может помочь исторически угнетенным группам в борьбе за справедливость. Как отмечала Креншоу, «угнетенным группам следует обратиться к социально сконструированным категориям расы и гендера»[691].

Поначалу большинство исследователей стратегического эссенциализма продолжали верить в справедливость такого будущего, в котором эти категории потеряли бы свою значимость[692]. Но со временем их стратегия изменилась. Хотя они продолжали признавать идентичность социальным конструктом, на практике расу стали воспринимать как естественную категорию. Вместо общества, в котором этническая принадлежность больше не является системообразующим элементом и уходит на второй план[693], их целью стала система, в которой различиям в этнической, гендерной и сексуальной идентичности уделяется повышенное внимание.

Примерно в то же время, когда сторонники идентитарного синтеза обратились с к стратегическому эссенциализму, они также предложили более углубленное понимание таких понятий как вред и предрассудки. Традиционно предрассудками называют взгляды или действия, основанные на предубеждениях, например заявления о том, что представители определенной культуры или расы чем-то хуже других. Вред обычно подразумевает физическое насилие[694], серьезную психологическую травму или очевидный социально-экономический ущерб (например, отказ в приеме на работу из-за принадлежности к той или иной расе). Но со временем вдохновленные идентитарным синтезом социологи и психологи стали считать, что такое понимание вреда и предрассудков упускает из виду более тонкие формы несправедливости.

С их точки зрения, предубеждения могут быть неявными[695] – сам человек может и не догадываться, что находится под их влиянием. Кроме того, предвзятыми могут быть даже на первый взгляд безобидные политические взгляды, широко поддерживаемые в обществе. Широко разошлись статьи, в которых скепсис по отношению к позитивной дискриминации и вера в Америку как в «страну возможностей» приводились в качестве типичных примеров «микроагрессии»[696]. Стало считаться, что подобные проявления предвзятости или несправедливости могут быть источником серьезного вреда[697], что значительно расширило представления об угрозах «безопасности». Со временем левые институты сделали своей миссией защиту людей, находящихся в зоне их влияния, от этих вездесущих угроз, – особенно от наиболее вредоносных, с их точки зрения, взаимодействий с представителями других групп идентичности. Пользуясь формулировкой Грега Лукианова и Джонатана Хайда[698], они стали сторонниками новой и все более распространяющейся идеологии «сейфтизма»[699].

Стратегический эссенциализм и новое углубленное представление о вреде предопределили реакцию на требования повысить разнообразие в крупных организациях. На протяжении последних пятидесяти лет институты, долгое время остававшиеся преимущественно вотчиной белых мужчин, начали открывать свои двери для гораздо более разномастных групп. Кампусы элитных университетов[700] Великобритании и США перестали быть практически моноэтничными. Корпоративная верхушка[701], где прежде преобладали белые англосаксонские протестанты, пополнилась руководителями со всех уголков земного шара. Эти изменения действительно дают повод для радости. И все же социальный подъем людей более разнообразного происхождения не решил проблему неравенства раз и навсегда. Многие женщины и