Ловушка идентичности - Яша Мунк

Однако в других странах строгие законы о запрете языка вражды и личных оскорблений зачастую тревожным образом ограничивают свободу выражения обычных граждан. Так, в феврале 2021 года в графстве Мерсисайд на севере Великобритании трое полицейских провели социальную акцию[595]. Одетые по форме и скрывая лица медицинскими масками, они сфотографировались перед огромным билбордом с надписью: «Оскорбление – уже преступление»[596]. (На билборде не уточнялось, что именно считать оскорблением, и кто будет это определять.)

В Германии законы в этом отношении еще строже – и еще чаще приводят к абсурдным ситуациям. В Штутгарте левым активистам предъявили обвинения за продажу продукции с антифашистской символикой[597]: изображением человечка, выбрасывающего свастику в мусорное ведро – поскольку демонстрация свастики в Германии запрещена. В Берлине полиция начала расследование против издателей журнала для геев[598] за то, что они назвали покойного Папу Бенедикта гомофобом. А в Гамбурге полиция заявилась на порог к местному жителю с ордером на обыск. Его предполагаемое «преступление» заключалось в том, что в ответ на критику министра о проведении вечеринок во время карантина он написал в Twitter «Вот же мудак»[599].

Цензура стремительно институционализируется и в публичном информационном пространстве. Социальные сети вроде Twitter и Facebook стали настолько незаменимой платформой для общественной дискуссии, что информация, запрещенная в этих соцсетях, почти не имеет шанса достичь широкой аудитории. При этом главы крупнейших технологических компаний пообещали блокировать[600] то, что они весьма расплывчато определяют как «дезинформацию»[601]. В последние годы в список запретных тем, обсуждение которых было искусственно ограничено[602], попадало, например, происхождение коронавируса или скандалы, связанные с сыном одного из кандидатов в президенты[603].

В США новая культура цензуры распространилась особенно широко. Крупные телеканалы и стриминговые сервисы удаляли эпизоды сериалов, которые казались им оскорбительными[604]. Издатели отменяли выпуски книг[605] из-за того, что несколько интернет-обозревателей называли их недостаточно чуткими. Концертные площадки запрещали выступления комиков[606], которые могли высказать «опасные» взгляды. Университеты отзывали приглашения спикерам[607] за то, что те высказывали вполне общепринятые мнения по вопросам вроде позитивной дискриминации. Многие люди были бесцеремонно уволены[608] из-за обвинений в оскорблениях, которые были либо незначительными, либо вовсе надуманными.

О случаях цензуры или общественного порицания чаще всего становится известно, когда они затрагивают известных людей. Но в большинстве случаев они касаются простых граждан, о которых не пишут в новостях. Сегодня трое из пяти американцев заявляют, что боятся высказывать свои политические взгляды из-за серьезных негативных последствий[609]. Большинство студентов университетов признаются, что в прошлом прибегали к самоцензуре[610], и лишь один из четырех студентов чувствует, что может открыто обсуждать острые темы с однокурсниками. Даже почти половина сотрудников New York Times полагает, что их коллеги боятся открыто выражать свои взгляды[611].

Это серьезная проблема. Как издавна отмечали политические мыслители, для существования свободной политической дискуссии недостаточно предоставить защиту от преследования государства. Люди также не должны бояться, что высказанное ими мнение, если оно расходится с преобладающей точкой зрения, приведет к общественному порицанию или потере работы. Как еще в викторианскую эпоху отмечал Джон Стюарт Милль, тирания общества «страшнее всевозможных политических тираний, потому что хотя она и не опирается на какие-нибудь крайние уголовные меры, но спастись от нее гораздо труднее, – она глубже проникает во все подробности частной жизни и кабалит самую душу. Вот почему недостаточно иметь охрану только от правительственной тирании, но необходимо иметь охрану и от тирании господствующего в обществе мнения или чувства – от свойственного обществу тяготения, хотя и не уголовными мерами, насильно навязывать свои идеи и свои правила тем индивидуумам, которые с ним расходятся в своих понятиях»[612][613].

Именно по этой причине свободное общество нуждается в подлинной культуре свободы слова. И именно здесь над американцами, как и над жителями других демократических стран, сгущаются тучи.

Такое печальное состояние дел объясняется множеством причин. Одна из них – влияние социальных сетей. С их помощью сторонникам радикальных решений стало проще аккумулировать коллективный гнев против тех, кто осмеливается нарушить внутригрупповой консенсус – и это существенно повысило цену несогласия внутри своих собственных политических лагерей на фоне все более углубляющегося раскола в стране в целом. Но будучи давним сторонником левых взглядов, глубоко приверженным идеалу свободы слова, я нахожу одну из причин происходящего особенно поразительной: от свободы слова отказались как раз многие американские левые.

От аболиционистов, отстаивавших свое право критиковать рабство[614] в 1850-х, до студентов, протестовавших против войны во Вьетнаме[615] в 1960-х – исторически американские левые неизменно выступали в защиту свободы слова[616]. Как говорил Фредерик Дуглас: «Свобода бессмысленна там, где не существует право высказывать свои мысли и мнения». Называя свободу слова «кошмаром тиранов», он утверждал, что в глазах всех мыслящих людей она является «величайшим моральным реформатором общества и государства»[617].

Однако в ходе последнего десятилетия для многих левых защита свободы слова превратилась в часть программы правых. Вероятно, самая известная молодая прогрессивистка США Александрия Окасио-Кортес неоднократно употребляла термин «свобода слова» в кавычках и намекала на то, что Первая поправка «лишь служит сильным мира сего»[618]. Обозреватель Guardian и один из наиболее влиятельных левых авторов Великобритании Оуэн Джонс утверждал, что «борцы за "свободу слова"» на деле заботятся только о «праве на ксенофобные и стигматизирующие высказывания о меньшинствах»[619]. Эллен Пао, бывшая генеральный директор Reddit и убежденная левачка, выразила растущее пренебрежение к свободе слова еще лаконичнее: «В сухом остатке, – написала она в Twitter, – свободословы просто хотят безнаказанно быть расистами»[620].

Эти аргументы в корне неверны. Как издавна отмечают философы, подлинная культура свободы слова дарует серьезные преимущества: позволяет нам осознавать собственные ошибки и развивать наши убеждения. Но утратив свободу слова, мы не только потеряем эти преимущества, но и столкнемся с другими серьезными последствиями. В условиях цензуры именно власть имущие будут решать, кому позволено говорить, политическая борьба станет вопросом выживания, а социальный прогресс остановится. Но прежде чем отвечать новым критикам, важно разобраться в их аргументации: откуда взялась эта растущая враждебность прогрессивистов к тому, кого они насмешливо называют «свободословами»?

Истоки «прогрессивистского» отказа от свободы слова

Наиболее влиятельным левым идеологом отказа от свободы слова был Герберт Маркузе. Приход к власти Адольфа Гитлера вынудил Маркузе, немецкого еврея, отказаться от должности в