Ловушка идентичности - Яша Мунк

своего угнетенного положения, привилегированные индивиды могут иметь сопоставимые эпистемологические преимущества относительно других значимых сторон социальной реальности. При этом для эффективной борьбы с несправедливостью нужно опираться на обе стороны.

Несостоятельность третьего утверждения бросается в глаза не так быстро. Сложно спорить с тем, что, если лично вам не довелось пережить определенный опыт – скажем, сексуальное домогательство или необоснованное давление со стороны полиции – вы не можете точно знать, что чувствует человек в такой ситуации[536]. По этой причине интуитивно понятное и широко распространенное убеждение в том, что опыт угнетения и маргинализации невозможно донести до других, выглядит убедительно. Выражаясь философским языком, даже когда речь идет о довольно простых явлениях, существует предел передаваемости «опытного» знания[537]: чтобы понять, какова на вкус черника, нужно самому попробовать чернику.

Однако это не относится к тому, что философы называют «пропозициональным знанием»[538]. Такое знание обычно понимается как совокупность суждений, которые могут быть либо истинными, либо ложными: чтобы знать, что черника относится к роду Vaccínium, совсем не обязательно пробовать ее на вкус или даже смотреть на нее. Ключевой вопрос здесь: передаваема ли значимая информация, почерпнутая из опытного знания – особенно представляющая интерес для общественной и политической дискуссии – в форме пропозиционального знания? К счастью, есть веские основания полагать, что ответ на этот вопрос – да.

Фрейзер приводит убедительный пример того, какую роль в обсуждении важных вопросов государственной политики может играть различие между опытным и пропозициональным знанием. Многие феминистки выступают за ограничения на продажу сексуальных услуг, но при этом опасаются, что законы, криминализующие проституцию, в первую очередь нанесут ущерб проституированным женщинам. По этой причине они поддерживают так называемую «Скандинавскую модель», предусматривающую наказание за покупку, а не за продажу сексуальных услуг[539]. На первый взгляд это выглядит элегантным решением, позволяющим сдержать проституцию, не маргинализируя находящихся в уязвимом положении женщин.

Однако недавно Джуно Мак и Молли Смит представили серьезные аргументы[540] против «Скандинавской модели». Исходя из собственного опыта в качестве проституированных женщин, они заявили, что подобные законы напротив могут иметь негативное влияние. Криминализация сексуальных услуг приводит к тому, что проституция уходит в подполье, а потенциальные клиенты настаивают на тайном оказании услуг. Клиенты получают более сильные переговорные позиции, так как страх наказания снижает общее число желающих воспользоваться сексуальными услугами. Таким образом, «Скандинавская модель» ставит проституированных женщин под еще больший удар – поддерживающие ее феминистки упустили это из виду.

Фрейзер обращает внимание на то, что Мак и Смит вряд ли смогли бы собрать такую точную информацию по этому вопросу, не имея личного опыта сексуализированной эксплуатации. Но она также подчеркивает, что политически значимые выводы из их опыта вполне доступны людям, у которых этого опыта нет. Даже не обладая тем же опытным знанием, мы способны понять проблему и предпринять действия по ее решению на основе выведенного из него пропозиционального знания. «Роль опыта в политике не следует переоценивать»[541], – резюмирует Фрейзер. «Кто мы такие» действительно влияет на то, «что мы знаем» о мире, но не ограничивает нашу способность доносить эту информацию до других.

Вышеописанное дает веские основания усомниться в состоятельности первых трех утверждений позиционной теории. «Зачастую благодаря условиям, в которых угнетенные склонны получать более информативный опыт относительно механизмов социальной маргинализации, у них есть эпистемологическое преимущество, но существует крайне мало оснований полагать, что оно вытекает из самого факта их угнетенного положения»[542] – подытоживает Лидал Дрор. Фрейзер высказывает еще больший скепсис относительно мелькающих в публичном поле позиционных тезисов: «…часто хотят заявить, что плоды угнетения – это как будто добродетель, с достоинством переносимая болезнь. Мне кажется, в интеллектуальной традиции этого просто нет. В таком взгляде есть определенная наивность, которую очень трудно отыскать в академической мысли»[543].

Таким образом, скептицизм в отношении первых трех утверждений позиционной теории подкрепляется убедительными философскими основаниями. Но четвертый пункт – о том, что сравнительно привилегированные должны уступать требованиям сравнительно маргинализованных – требует иного анализа, поскольку по сути своей носит не философский, а политический характер. И, как выясняется, политические доводы против позиционной теории оказываются даже весомее: она просто не работает как практическое руководство, на основе которого члены разных групп идентичности могли бы объединить усилия для достижения общей цели.

Почему позиционная теория не работает в политике

Выступая на мероприятии Netroots, член Палаты представителей от Массачусетса Айанна Прессли, попавшая в Конгресс в ходе «синей волны» 2018 года, призывала прогрессивистских активистов говорить от имени своих групп идентичности: «Если вы не готовы… представлять этот голос, не приходите, потому что нам больше не нужны коричневые, не желающие говорить от имени коричневых. Нам не нужны чернокожие, не желающие говорить от имени чернокожих. Нам не нужны мусульмане, не желающие говорить от имени мусульман. Нам не нужны квир-персоны, не желающие говорить от имени квир-персон»[544].

В своей речи Прессли описала политический идеал: представительную демократию, основанную на группах идентичности. Именно афроамериканцы должны решать самые важные вопросы, касающиеся афроамериканского сообщества, американцам азиатского происхождения нужно дать возможность отвечать за свое сообщество и так далее. А посторонние – те, кто не входят в эти группы – согласно догматам позиционной теории должны уступать их требованиям.

Несмотря на то, что Прессли продвигала этот подход, она неочевидным образом признавала и его главные трудноразрешимые проблемы. Из ее речи понятно, что некоторые чернокожие, коричневые, мусульманские и квир-политики не представляют интересы своих групп надлежащим образом. Заимствуя ее лексику, они не хотят «говорить от имени» своих групп. Но встает важнейший вопрос: кто именно решает, выражает ли политик «подлинные» интересы своей группы[545]?

Неформальная коалиция леворадикальных конгрессменов[546], в которую входит Прессли, предлагает лишь один из многих возможных вариантов ответа на этот вопрос. Более умеренные демократы, такие как Джим Клайберн и покойный Джон Льюис, придерживаются другого взгляда. Еще больше отличается мнение чернокожих консерваторов вроде конгрессмена Байрона Дэниэлса и сенатора Тима Скотта. В этом главная проблема Прессли: крайне сложно определить, кто вправе называть себя законным представителем конкретной группы[547]. (Еще острее эта проблема стоит в Великобритании, где консерваторы оказались куда успешнее лейбористов в вопросах диверсификации своего руководства и привлечения голосов меньшинств.)

Эта проблема может выглядеть достаточно отвлеченной, но на практике решение о том, кого выдвигать легитимным представителем, а также какие именно политические установки или нормативы поддерживать, от лица группы почти всегда принимают сравнительно привилегированные люди. Классический пример этого – стремительное распространение термина Latinx в США. Большинство