Нашим друзьям - Невидимый комитет

оружием на афинскую Биржу, на полицейских, на целые министерства или даже на штаб-квартиру Microsoft. Как и в семидесятые годы, левое правительство ввело «антитеррористические» законы. Участились облавы, аресты, судебные процессы. На какое-то время всё свелось к борьбе с «репрессиями». Договорившись с социалистическим правительством, Европейский союз, Всемирный банк и МВФ постановили, что Греция должна заплатить за этот непростительный мятеж. Нельзя недооценивать злопамятность богачей, их обиду на дерзость бедных. Было решено наказать всю страну и ввести ряд «экономических» мер, по степени жестокости сравнимых с самим мятежом, но растянутых на более длительный срок.

В ответ на это по призыву профсоюзов были организованы десятки всеобщих забастовок. Рабочие захватили министерства, жители заняли мэрии, «принесённые в жертву» университетские кафедры и больницы решили самоорганизоваться. И было «движение площадей». 5 мая 2010 года по центру Афин шагали 500 000 человек. Неоднократно совершались попытки поджечь парламент. 12 февраля 2012 года состоялась очередная всеобщая забастовка в знак отчаянного протеста против очередного плана жёсткой экономии. В то воскресенье уже вся Греция – пенсионеры, анархисты, чиновники, рабочие и бездомные вышли на улицу: накал достиг высшей точки. И когда центр Афин снова полыхал, именно тогда, в тот вечер, случился приступ ликования и усталости: движение ощущало свою силу и при этом отдавало себе отчёт в том, что не знает, как её использовать. С течением лет, несмотря на тысячи прямых действий, на сотни захватнических акций, на миллионы греков, вышедших из домов, опьянение бунта задохнулось в ловушке «кризиса». Безусловно, угли продолжают тлеть под слоем пепла; движение вылилось в другие формы, создало кооперативы, общественные центры, «децентрализованные файлообменные сети»46 и даже самоуправляющиеся заводы и медицинские учреждения; в каком-то смысле оно стало более «конструктивным». Но мы всё равно потерпели поражение, проигран один из самых крупных наступательных боёв, из всех, что наша партия провела за последние годы, нас разбили долгами, несоразмерными тюремными сроками и всеобщим банкротством. Бесплатное барахло не заставит греков забыть о том, с какой решимостью идеологи противоповстанческой кампании собирались утопить страну в нищете. Власть пошатнулась, и тогда – лишь на секунду – показалось, что её больше нет; но ей удалось переместить границы столкновения и повернуть движение вспять. Греков шантажировали, заставив выбирать между «правительством или хаосом», а получили они и правительство, и хаос. И нищету в довесок.

Со своим анархистским движением, развитым сильнее, чем в любых других странах, со своим непокорным народом, не признающим сам факт управления, со своим изначально обанкротившимся Государством Греция может служить хрестоматийным примером для всех наших проигранных восстаний. Задать трёпку полиции, разгромить банки и временно привести в замешательство власть ещё не значит её свергнуть. Случай Греции демонстрирует, что без чёткого представления о победе мы только и можем, что проигрывать. Одной решимости поднять восстание недостаточно; в наших рядах ещё слишком много путаницы. Так пусть уроки поражений хотя бы чуть-чуть её прояснят.

2. Сорок лет победоносной контрреволюции на Западе заразили нас двумя болезнями-близнецами, одинаково тяжёлыми по отдельности, но в совокупности образующими беспощадный аппарат. Это пацифизм и радикализм.

Пацифизм обманывает всех и в первую очередь себя, выдавая публичное обсуждение и ассамблею за основную, законченную политическую модель. Именно из-за этого такая сила, как движение площадей, оказалась неспособной сдвинуться с отсчётной точки. Чтобы понять, что на самом деле представляет собой политика, придётся снова вернуться в Грецию, но на этот раз в период античности. Ведь именно там политика и возникла. Пацифисты не горят желанием об этом вспоминать, но изначально древние греки изобрели политику как альтернативный метод продолжения войны. Принцип городской ассамблеи напрямую унаследован от военного собрания. Равное право слова происходит от равенства перед смертью. Афинская демократия – это гоплитская демократия. Гражданином человек мог быть лишь постольку, поскольку он был солдатом; отсюда и исключение женщин и рабов. В такой неистово агонистической культуре, каковой была культура классической Греции, даже дискуссия воспринимается как военное столкновение, происходящее – на этот раз между гражданами – в области слова, где оружием служит искусство убеждения. Кстати, «агон» переводится как «ассамблея» и как «соревнование». Состоявшийся греческий гражданин – это человек, умеющий побеждать силой меча и слова.

Древние греки воспринимали и ассамблейную демократию, и войну прежде всего как организованную бойню, причём первое служило гарантией успешности второго. Впрочем, изобретение демократии признают за ними, как правило, умалчивая о её соотношении с разработкой довольно впечатляющего вида резни, а именно – фалангового боя, то есть такой формы строевого боя, где ловкость, мужество, смелость, сила и любые способности подменяются простейшей дисциплиной, полным подчинением индивида целому. Когда персы столкнулись со столь эффективной военной тактикой, которая ни во что не ставит жизнь пехотинца, они – как и множество других врагов, впоследствии потерпевших поражение от западных армий, – справедливо сочли её совершенно варварской. Таким образом, афинский крестьянин, который на глазах у своих близких героически идёт на смерть в первом ряду фаланги – это обратная сторона активного гражданина, принимающего участие в Буле. Обездвиженные руки трупов, усеивающих античное поле битвы, – это непременное условие, без которого не будет тех рук, что поднимаются в процессе обсуждения на собрании. Эта греческая модель войны так прочно укоренилась в западном сознании, что мы почти забываем об одной детали: пока гоплиты признавали победу за той из двух фаланг, которая в решающий момент битвы понесла наибольшее число потерь, но не сдала позиции, китайцы почти в то же самое время разрабатывали военную тактику, заключавшуюся в том, чтобы, наоборот, сократить потери, как можно дольше избегая прямого столкновения и пытаясь «выиграть битву без битвы» – даже если после победы поверженная армия всё равно полностью уничтожалась. Уравнение «война = вооружённое столкновение = резня» проделало путь от античной Греции до XX века: по сути, это извращённое западное представление о войне, существующее уже 2500 лет. А тот факт, что мы называем «войной с использованием иррегулярных вооружённых формирований», «психологической войной», «малой войной» или «герильей» тактику, которая во всех остальных частях света считается военной нормой, – лишь один из признаков этого извращения.

Искренний пацифист – а не тот, что пытается просто разумно обосновать собственную трусость, – умудрился дважды ошибиться в природе феномена, с которым он предположительно борется. Во-первых, войну нельзя свести к военному столкновению или к резне, а во-вторых, как раз война и составляет основу политики ассамблей, за которую он ратует. «Истинный воин, – говорил Сунь Цзы, – не воинственен, истинный боец не жесток, а победитель избегает сражения». Два мировых конфликта и ужасающая всепланетная борьба с «терроризмом» показали нам, что самые кровопролитные кампании по истреблению людей проводятся во имя мира. Отказ от войны