Власть и решение - Панайотис Кондилис

экзистенций в согласии с тем или иным соотношением друга-врага, и вот как раз в этом смысле и можно вести речь о некоем анализе идей, каковой (если принимать во внимание полемический и в то же время социальный характер «духа») способен привести к конкретному анализу общества. Связь идеи с определенной идентичностью и конкретным притязанием на власть имеет гораздо большее экзистенциальное и социальное значение, нежели ее номинальная ценность или эксплицитное содержание; именно эта связь, а не само содержание идеи говорит что-то конкретное о соответствующей экзистенциальной и социальной ситуации. Ибо содержание идей отчасти случайно, отчасти изменчиво, то есть в отрицательном смысле зависит от соответствующего содержания враждебных идей, которым он непременно должен противостоять, тогда как соединение идей вообще с некоей экзистенцией и неким притязанием на власть против другой экзистенции и иного притязания на власть образует изначальную и постоянную величину. Любое идейное содержание может быть использовано против врага, если оно служит намеченной полемической цели; идеи, возникшие и использовавшиеся в самых разных экзистенциальных и социальных обстоятельствах, переживают новое рождение и задействуются в аргументации в соответствующим образом измененной форме и в соответствии с текущими потребностями. Эта возможность реанимировать старые идеи с точки зрения совершенно новых целей сама по себе является хорошим доказательством того, что идеи ничего не отражают, а изначально являются только годным оружием. Если бы они служили отражением определенных обстоятельств, то при (совершенно) других обстоятельствах они не значили бы ровным счетом ничего, то есть умерли бы навсегда вместе с конкретным местом их происхождения и первоначальным результатом. Но и обратный случай тоже четко показывает, что идеи – это мобильное и взаимозаменяемое оружие, а не какие-то неподвижные отражения. Случается не только так, что идеи остаются более или менее устойчивыми по своему содержанию, в то время как их носители меняются, но и так, что одни и те же субъекты в разное время и в соответствии с колебаниями экзистенциальной констелляции принимают разные идеи, часто противоречащие друг другу даже с чисто логической точки зрения. На движения противника в области идей нужно своевременно отвечать соответствующими маневрами со своей стороны, а это вынуждает к сдаче идеальных позиций, которые до этого момента приходилось удерживать. Первичная потребность в полемической последовательности, таким образом, удовлетворяется за счет логической последовательности, как мы увидим более детально ниже (с. 114).

В целом можно сказать, что связь между экзистенциальными носителями и теоретическим содержанием идей носит символический характер. Приверженность некой идее никоим образом не влечет за собой автоматического, логически непротиворечивого определения поведения субъекта со стороны содержания рассматриваемой идеи – впрочем, в большинстве случаев (то есть в случаях, когда речь не идет о точных морально-практических предписаниях) из простой приверженности (Bekenntnis) какой-то идее или целой системе идей вообще не вытекает никаких конкретных правил поведения. Стало быть, поведение субъекта связано с содержанием принимаемых им идей не прямым и логическим образом, а косвенно и символически. Исповедуя определенные идеи, субъект указывает на то, что в его глазах эта приверженность связана с определенным поведением, что за приверженностью последуют определенные действия. Сама по себе приверженность не есть верный предвестник конкретного действия, однако же устанавливаемая с помощью разных объяснений связь между ними создает впечатление какой-то сущностной взаимосвязи, хотя на самом деле объявление приверженности есть не более чем ритуальная прелюдия к конкретному действию. Слова и фразы признания действуют как опосредуемый языком триггер (Reiz), запускающий и поддерживающий определенную цепочку действий и реакций, протекающую ассоциативным образом. Однако упомянутые действия и реакции вызваны не логическим содержанием слов и фраз признания, а их символической значимостью и ассоциативной или суггестивной силой. Это, конечно, предполагает, что ключевые понятия веры понимаются и интерпретируются определенным образом. Интерпретация должна преодолеть разрыв между приверженностью (Bekenntnis) и отсылающим к нему действием, и этот факт лишний раз свидетельствует о символическом характере идей, которые исповедует субъект. Если бы эти представления были не символами экзистенциальной принадлежности (Zugehörigkeit), а однозначными и логически выстроенными знаками, одинаковыми для всех (то есть для своих и чужих), то любая их интерпретация была бы излишней. И наоборот: именно благодаря своему символическому характеру они могут служить катализаторами различных последовательностей действий, достаточно только их по-разному интерпретировать. Таким образом, символическое отношение идей к конкретному действию субъекта предоставляет последнему гораздо большую гибкость и свободу движения, чем в гипотетическом случае, когда идеи являются отражением статичных в своей однозначности предданных состояний. Эта гибкость оказывается чрезвычайно выгодной и даже необходимой с тактико-полемической точки зрения, но приобретается она ценой постоянного усилия сохранить ассоциативную и суггестивную мощь символов – ведь стоит случиться слишком резкому сдвигу в идеальной сфере, как она тут же исчезает. Тем не менее в существующем идеальном пространстве символа или веры, как правило, можно произвести необходимые корректировки и перестановки благодаря тому, что символический характер приверженности не обязывает иметь жесткого или раз и навсегда фиксированного отношения к его содержанию. Ведь идентичность субъекта не всегда и не обязательно привязана к понимаемому логически идеальному содержанию исповедания, но прежде всего с его символической силой, то есть с тем фактом, что признание вообще делается и получает выражение в определенных ключевых словах (каковые суть воплощение и чувственно-наглядный, легко узнаваемый признак целостного мировоззренческого решения). Даже если «символ веры» отстаивают от посягательств врага до последней йоты, пуская в дело изощренные логические аргументы, это опять-таки в первую очередь вопрос сохранения исповедания в целом как экзистенциально действенного символа посредством детальной защиты его содержания; содержание обсуждается (то есть защищается, интерпретируется или модифицируется) с целью поддержания символической силы исповедания, крайне важной для экзистенции и ее идентичности.

Идеальный символ удовлетворительно справляется со своей задачей тогда, когда простое упоминание о нем способно напомнить экзистенции о ее конкретной ситуации, о ее друзьях и врагах, чтобы соответствующим образом настроить или мотивировать ее. В этом смысле идеальные признания – это ритуальные действия, предназначенные для подготовки заинтересованного лица (а косвенно и врага) к будущим действиям, предполагающим частичную или полную экзистенциальную активизацию. Понимание этой символико-ритуальной функции идей и приверженности идеям может объяснить не столь уж редкое несоответствие между «принципами» субъекта и его реальным поведением. Это несоответствие возникает по той простой причине, что заявление о принципах на самом деле является не провозглашением того, что индивид считает практически обязательным для себя при любых обстоятельствах, а скорее публичным заявлением о своей идентичности, символическим обозначением своих друзей и врагов. Решающим моментом в экзистенциальном и социальном отношениях здесь является не подлаживание практического поведения под провозглашаемые принципы, а сам факт провозглашения – хотя интериоризация провозглашаемых принципов под давлением принципа социальной дисциплины может, конечно, вызывать