Нашим друзьям - Невидимый комитет

вернула к жизни в 1871 году федералистская фракция Парижской коммуны. И с тех пор это значение время от времени вновь всплывает на поверхности: в движении советских коммун (теперь позабытом, а некогда стоявшем в авангарде большевистской революции и просуществовавшем до тех пор, пока его не ликвидировала сталинская бюрократия), в южнокорейской Коммуне Кванджу70, образованной в 1980 году, и в «революционном интеркоммунализме» Хьюи П. Ньютона71. Провозгласить коммуну значит в очередной раз снять историческое время с петель, пробить дыру в безнадёжном и бесконечном круговороте подчинения, в бессмысленной череде дней, в мрачной битве каждого человека за выживание. Провозгласить коммуну значит принять решение сплотиться. И ничто в мире уже не будет прежним.

2. Густав Ландауэр писал: «В коллективной жизни людей существует лишь одна структура, сообразная с пространством: коммуна и конфедерация коммун. Границы коммуны, безусловно, имеют смысл (что, разумеется, исключает чрезмерность, но в отдельных случаях никак не влияет на безрассудство и неуместность): они окружают некую территорию, которая естественным образом заканчивается там, где заканчивается». Тот факт, что политическое явление может быть по сути пространственным, в некотором роде бросает вызов современным представлениям. С одной стороны, потому, что мы привыкли понимать политику как абстрактное измерение, в котором взгляды и суждения расположены в строгом порядке: слева направо. С другой стороны, потому, что от нового времени мы унаследовали восприятие пространства как некоей пустой, равномерной и измеримой зоны, по которой распределены различные предметы, существа и пейзажи. Но чувственный мир предстаёт перед нами совсем иным. Пространство не нейтрально. У вещей и живых существ нет какого-то чёткого геометрического расположения, они скорее воздействуют на пространство и сами подвергаются его воздействию. Места несут неослабевающий заряд – они заряжены историями, впечатлениями, эмоциями. Коммуна взаимодействует с миром со своего собственного места. Коммуна – это не административное формирование и не простая географическая площадь, а воплощение совместного опыта, вписанного в территориальные рамки. А стало быть, она создаёт на территории глубину, которую ни один военный штаб не сможет нанести на карту. Самим своим существованием она разбивает систематизированную координатную сетку пространства, обрекая на провал любую вялую попытку «территориального планирования».

Территория у коммуны действительно физическая, потому что она экзистенциальна: если оккупационные силы рассматривают пространство как сплошную сеть кластеров, которым различные брендинговые акции придают видимость разнообразия, то коммуна воспринимает себя прежде всего как конкретный, ситуационный разрыв с мировым порядком. Коммуна населяет территорию, то есть она обрабатывает её, в свою очередь находя там пристанище и кров. Она поддерживает необходимые отношения, она насыщается памятью земли, находя в ней свой смысл, свой язык. Один индейский антрополог – из тех, кто теперь пропагандирует «общинность» как основной принцип мексиканской политики, – заявляет по поводу общин Михе следующее: «Сообщество описывается как нечто материальное, с использованием таких слов, как “najx” и “kajp” (“najx” – земля, “kajp” – народ). Благодаря “najx”, земле, возможно существование народа, “kajp”, но и земля, “najx”, обретает смысл благодаря народу, “kajp”». Территория, которую интенсивно обживают, в итоге сама становится утверждением, разъяснением и выражением присутствующей на ней жизни. Это заметно, например, и по деревне индейского племени бороро, планировка которой отражает отношение жителей к богам, и по изобилию граффити, появляющихся после мятежа, захвата площади или любого другого события, когда простой народ заново начинает обживать городское пространство.

Территория – это то, где коммуна приобретает форму, то, где зарождается её голос, где она вступает в существование. «Территория – это наше жизненное пространство, звёзды, которые мы видим по ночам, жара или холод, вода, песок, галька, лес, наш образ жизни и метод труда, наша музыка, наша речь». Так говорит один из индейцев науа, один из тех communeros[51], которые в конце нулевых силой вернули себе коммунальные земли Остулы, присвоенные какой-то бандой мелких мичоаканских землевладельцев, и провозгласили Автономную коммуну Сан-Диего-Хаякалан. Ведь для любого вида существования, хоть немного связанного с миром, нужна почва, на которой оно могло бы укрепиться, будь то в Сен-Сен-Дени или же на земле австралийских аборигенов. Населять территорию значит писать свою историю, рассказывать о себе прямо на земле. Именно это слышится до сих пор в слове гео-графия. Территория для коммуны – то же, что слово для смысла, то есть далеко не просто средство. Вот основополагающий принцип, который коммуна противопоставляет безграничному пространству рыночной организации: территория коммуны – это глиняная табличка, раскрывающая её истинный смысл, а не какой-то регион, по которому кучка специалистов в области планирования ловко распределила производственные функции. Населённая местность и зона деятельности различаются так же, как личный дневник и деловой ежедневник. Два способа использования земли, два способа использования чернил и бумаги, между которыми нет ничего общего.

Любая община – как решение сообща противостоять миру – помещает этот мир в самый центр своей жизни. Когда один из теоретиков общинной организации пишет, что она «неотделима от существования и от духовности коренных народов, для которых характерна взаимовыручка, общность, родственные связи, изначальная преданность, солидарность, взаимопомощь, tequio72, собрание, согласие, коммуникация, горизонтальная структура, самообеспечение, защита территории, автономия и уважение к матери-земле», он забывает упомянуть, что подобный теоретический анализ – это мера, ставшая необходимой только при столкновении с современной эпохой. Потребность в отделении от инфраструктур власти возникает вовсе не из вечного стремления к автаркии, она напрямую связана с политической свободой, которую только так и можно получить. Коммуне недостаточно самоопределения: она образуется не для того, чтобы заявить о своей специфике или самовосприятии, а для того, чтобы продемонстрировать своё представление о жизни. К слову, коммуна может расширяться только благодаря внешней среде, как организм, живущий исключительно за счёт усвоения того, что его окружает. Собственно, потому, что коммуна стремится к росту, она способна питаться только тем, что к ней не относится. Стоит ей отгородиться от внешней среды, как она сразу начинает хиреть, пожирать себя изнутри, разрывать себя на части, она становится вялой или же доходит до «социального каннибализма» – так греки называют то состояние, в котором оказалась вся их страна именно из-за чувства оторванности от мира. Для коммуны нет разницы между укреплением собственного могущества и поддержанием взаимоотношений с тем, что в неё не входит. История показала нам, что коммуны 1871 года – Парижская коммуна, а также коммуны в Лиможе, Перигё, Лионе, Марселе, Гренобле, Ле-Крёзо, Сент-Этьене, Руане, впрочем, как и средневековые коммуны – были обречены на поражение именно в силу изолированности. И как в 1871 году Тьер смог, предварительно восстановив порядок в провинции, подавить мятеж парижского пролетариата, точно так же во время оккупации площади Таксим основная стратегическая задача турецкой полиции заключалась в том, чтобы