Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

упавший ствол дерева в лесу? С виду он еще совершенно крепок, его кора совершенно цела, и на ней растут зеленые мхи… Но попробуйте вскочить на него: кора провалится под вашими ногами, и ствол рухнет, обдавши вас целым облаком гнили[825].

Очевидно, выбор в пользу более юмористического, чем демонизированного образа был связан с декларировавшимся «Народной волей» возможным отказом от террора в случае выполнения царем требований партии. Жалкого врага возможно было помиловать[826], в то время как сильный и жестокий требовал бы непременного уничтожения.

3. «Святые тени мучеников за народное благо»

Не менее важным, чем создание негативного образа жертвы, было для народовольцев конструирование положительного образа революционера. Замечу сразу, именно революционера, а не исполнителя террористического акта. Террористы появлялись на страницах изданий «Народной воли» редко. Цель в этом случае была всегда одна: показать, что покушения осуществляются людьми из «народа». Такие упоминания подспудно были продолжением спора с Г.В. Плехановым и его сторонниками, утверждавшими, что революционное движение воспринимается «народом» только как происки дворян и чиновников[827]. «Народная воля» стремилась доказать, что «народ» не только правильно понимает происходящее, но, более того, террор осуществляется руками лучших его представителей. Этой задаче подчинено заявление Л.А. Тихомирова, сделанное от имени Степана Халтурина, что взорвавший Зимний дворец столяр «действительно рабочий по происхождению и ремеслу» и сообщения газет о его знатном происхождении «для него крайне неприятны»[828]. Прокламация по поводу казни А.А. Квятковского и А.К. Преснякова решала ту же задачу. В ней доказывалось, что правительство выбрало для казни Квятковского только потому, что он дворянин, а не потому, что он действительно участвовал в террористическом акте. Прочие же подсудимые на процессе «крестьяне да мещане»[829].

Революционеры, появлявшиеся на страницах «Народной воли», во всех других случаях были либо погибшими, либо томящимися в тюрьме или на каторге «товарищами». Разумеется, это значительно ограничивало возможность их реалистичного изображения. Видимо, сами авторы нелегального издания понимали это. Попытку преодолеть излишнюю идеализацию «героев» представляет собой отрицание Л.А. Тихомировым в статье «На чьей стороне нравственность» тезиса, будто бы все революционеры «существа идеально-нравственные». Признание, что между революционерами есть «малодушные, увлекающиеся и, больше всего, невыработанные люди»[830], все же не влияло на общую тенденцию: в нелегальной литературе революционеры описывались почти исключительно в светлых тонах. Герои революции освящены мукой или казнью, индивидуальные черты уступают место героико-патетическому мифотворчеству.

Портрет идеального революционера рисовался следующим образом: этот человек либо находится на скамье подсудимых, либо уже мертв. Он всегда спокойно принимает свою участь, «расставаясь с жизнью, знает, что отдает ее за правое дело»[831]. Его последние минуты согреты надеждой, что товарищи продолжат его дело. Это «непреклонный» и исполненный «нравственного величия человек», способный поражать всех «экспромтами знания, умелости, изобретательности»[832].

Изображение революционеров в русле революционной мифологии, видимо, предопределило обращение нелегальной литературы к христианству с его развитой идеей мученичества во имя блага человечества. Прямой параллели между революционерами-«мучениками», как называли их авторы нелегальных изданий[833], и Христом на страницах «Народной воли» нигде не проводится. Однако обыгрывается ситуация гонений на христианское учение. Следует отметить, что это скорее обращение к истории, чем к Откровению. Намеренно модернизируя евангельский сюжет, журналисты «Народной воли» стремились доказать простую истину: хотя «римские жандармы» замучили «христианского бога», они не остановили распространение христианского учения[834]. Точно так же «гонения» на социалистов не смогут помешать торжеству социализма[835].

В большей степени использование евангельских мотивов характерно для публицистики П.Ф. Алисова, наблюдавшего за борьбой «Народной воли» с прекрасной виллы на берегу Средиземного моря[836]. Он объяснил поведение А.И. Желябова, поцеловавшего перед казнью крест, не как поступок верующего, но как жест равного: «…ты поцеловал запытанного на кресте не как бога, но как брата, умевшего умереть за святыню убеждений»[837]. Он же предрекал И.И. Гриневицкому воскресение из мертвых: «Чудный юноша! Наступит твой час, и ты подымешься из безвестного гроба, и ослепительнее солнечного света засияет вокруг твоей головы терновый венец»[838].

История Христа, таким образом, была рассказом не только о муках во имя идеи, но и о торжестве воскресения. Последнее применительно к революционерам осмысливалось чаще всего все же не как мистическое событие, но как воскресение в памяти благодарных потомков.

Но сомнения прочь! Ведь не все ж будет ночь,

Свет блеснет хоть над нашей могилой.

И покончив борьбу, вспомнив нашу судьбу,

Обвинять нас потомки не станут,

И в свободной стране оправдают вполне,

Добрым словом погибших помянут[839].

Для изображения революционеров нелегальная литература использовала и другие библейские образы. К примеру, С.Н. Халтурин в одной из брошюр П.Ф. Алисова был назван Самсоном[840], в другой от имени реакционного журналиста П.П. Цитовича упоминается Юдифь, как «вполне достойная виселицы» (очевидно, Юдифь рассматривалась как героиня, «казнившая» «тирана» Олоферна во имя спасения народа), и пророки, являющиеся «в самом неприличном виде, с разными советами и угрозами к начальству»[841]. Наиболее сильное впечатление производит использование тем же публицистом образов апокалипсиса для изображения грядущей революции. Новым Откровением предстает брошюра «Процесс Шестнадцати», где гонимые революционеры показаны одновременно как ангелы и как судьи: «…в одной руке они держали книгу для народа, в другой — смертельное оружие». В брошюре ясно звучит угроза старому миру: «…вы доживете до той великой ночи, когда ангел смерти сойдет на нивы и отделит плевелы и бросит их в огонь»[842].

Реакция на описание террористов в легальной печати «заведомыми ворами, шантажистами, взяточниками и негодяями» была очень острой. Ограничиваясь утверждением, что все выдвигаемые журналистами обвинения ложны, Л.А. Тихомиров в статье «На чьей стороне нравственность» переходил к обличению «семьи и школы», которые «систематически притупляли и развращали их [представителей революционной молодежи. — Ю.С.] нравственное чувство»[843]. В целом для партийных журналистов не характерно использование образа террориста-«недоучки», популярного среди представителей общества. Народовольцы не стремились воспользоваться тем потенциалом оправдания, который содержал этот образ. Вероятно, фигура «мученика» за народ была для них более предпочтительной, чем дегероизированный образ «жертвы семьи и школы». Л.А. Тихомиров насмешливо описал в одной из статей созданные «недоучками» «прекрасно поставленное типографское дело», «паспортную систему со всеми тонкостями делопроизводства», «наилучшие системы вооружения», «научные завоевания в области техники». В заключение он подчеркивал контраст: «Революционеры невольно напоминают собою высшую культурную расу, меряющуюся силами с многочисленными, но дикими ордами правительства»[844].

В нелегальной литературе был создан миф о революционере, презревшем земные блага во имя народа.