Русское общество в зеркале революционного террора. 1879–1881 годы - Юлия Сафронова

Он смело жертвует собою и, ступая на эшафот, смеется над палачами, потому что уверен в будущем торжестве идеи и собственном воскресении в памяти благодарных потомков. Образ, предложенный революционерами, несмотря на отдельные попытки устранить идеалистичность, все же был схематичным и обезличенным.

4. Четыре портрета русского общества

Изображение на страницах нелегальной литературы русского общества было подчинено одной задаче: получить его поддержку в борьбе с правительством. Все прокламации «Народной воли» обязательно содержали в себе призыв к обществу «сомкнуть свои силы для предстоящей борьбы»[845]. Насколько сложным было выполнение этой задачи, настолько же противоречивым был портрет, созданный революционерами. Если бы общество заглянуло в «Народную волю» и другие подпольные издания, как в зеркало, оно бы увидело не одно, а несколько лиц, ничем друг на друга не похожих.

Портрет первый: все слои общества всецело поддерживают революционеров. Портрет этот создавался двумя способами: либо прямо заявлялось о всеобщей поддержке, либо косвенно — через сообщения об общей ненависти к правительству. То, что этот портрет не имел ничего общего с действительностью, доказывает хотя бы высокая степень обобщенности: общество рисовалось как монолит — «всеобщее» сочувствие[846], радость по поводу цареубийства у «огромной части населения»[847], «критика, искание чего-то лучшего и способов осуществления этого» «повсюду, по всей стране»[848]. Эта же нерасчлененность видна в статьях, анализировавших отношение общества к правительству: недовольство в них названо «поголовным»[849], «люди досадуют», что покушение 19 ноября 1879 года не удалось[850], «общественное мнение» выносит правительству обвинительные приговоры[851]. Как подведение итога выглядит фраза из статьи «О казнях»: «Все против него [правительства. — Ю.С.]. Нет ни одного класса, ни одного элемента, который бы поддерживал его»[852]. Этот нарисованный в «Народной воле» портрет был скорее мечтой партии. Таким она хотела бы видеть состояние общества.

Портрет второй был более реалистичным. Общество рисовалось разделенным на группы, враждебные друг другу. Здесь мы встречаем привычных героев, описанных и на страницах легальной литературы, либералов и «охранителей». Последние, впрочем, появляются в издании редко; они смешиваются с жандармами и шпионами, то есть с «партией вешателей»[853]. В центре внимания «Народной воли» был либерал. На его сочувствие рассчитывали члены Исполнительного комитета, когда обещали в программе помощь и защиту «всем оппозиционным элементам»[854]. В том, что либералы близки революционерам и могут им помочь, пытался убедить народовольцев и Н.К. Михайловский[855].

В большинстве случаев «Народная воля» рассматривала поведение либералов отнюдь не в радужном свете. В статьях журнала «либеральные достопочтенности», «любя покой, природу, книги», в лучшем случае лишь «мечтают» о счастье народа, ничего для этого не делая. Куда чаще они трусливо «запираются в скорлупу невинности и ничегонеделания и молчат»[856]. Нелицеприятная характеристика дана либералам в одной из статей «Народной воли»: «Они трусливы, “художественно трусливы”, и даже такого своего подхалюзинского мнения выразить вслух не решатся»[857]. И все же «Народная воля», обвиняя либералов в трусости, никогда не говорила о том, что те на самом деле служат правительству. Эмигранты, не столь заинтересованные в поддержке либеральных кругов, позволяли себе более резкие выпады. «Консерваторы в судах — прокуроры, либералы — адвокаты […]. Консерваторы охотно поступают в урядники, либералы — еще охотнее шпионами за границу […]. Консерваторы — губернаторы, либералы — чиновники особых поручений», — писал П.Ф. Алисов[858].

На втором изображении общества, нарисованном «Народной волей», есть еще один неопределенный герой — «остальные». К ним, по всей видимости, относятся те, чьи взгляды невозможно охарактеризовать одним из двух ярлыков. Все же отдельные характеристики сближают «остальных» с либералами. Они, конечно, не шпионят и не доносят, но необходимого партии «гражданского мужества» тоже не проявляют. «Остальные» либо «молчат», либо надеются: «Авось начальство помилует»[859]. Это они «свыклись» и «притерпелись» с «белым террором» и ничего уже не ощущают помимо «постыдного трепета»[860]. Это они «своей дряблостью, пассивностью» вычеркнули себя «из ряда борющихся общественных сил»[861].

Был и третий портрет, нарисованный «Народной волей» в ответ на изображение общества в легальных изданиях. Сообщения русских газет о реакции общества на покушение 19 ноября 1879 года Л.А. Тихомиров назвал «верноподданнической ложью, клеветой на Россию»[862]. Если газеты и уверяли: «…вся Россия пришла в ужас и уныние при известии о покушении, а потом вся Россия стала радоваться и восторгаться почти “до бесчувствия” ради того, что царь не взлетел на воздух», то сам он никаких «воплей отчаяния» не слыхал[863]. П.Ф. Алисов писал, что изображаемые журналистами «комиссаровские чувства» были почерпнуты «в секретном столе», их же «становые, урядники на обывательских развозили по России и диктовали их дворянству, купечеству»[864]. Сообщениям легальных газет противопоставлялись корреспонденции «Народной воли»: страна встретила покушение «равнодушно», «никакого волнения, ни раздражения, ни даже особого интереса»[865]. Л.А. Тихомиров уверял: «…при самом тщательном наблюдении верноподданнические чувства блистали своим отсутствием в массе населения»[866]. Верноподданнические адреса, во множестве печатавшиеся в «Правительственном вестнике», не признавались партией мерилом общественных настроений. Партия утверждала, что всем известно, каким образом адреса пишутся[867].

Наконец, после 1 марта 1881 года появился еще один портрет общества. Если первый был радужной иллюзией, то последний, написанный в пору разочарования, выполнен в черных тонах. В атмосфере «подлой, беззастенчивой лжи» действуют лишь «импотенты, жалкие в своих потугах, люди без веры, без идеалов, истасканные нравственно и физически, привыкшие утробно жить […]. Это надоедливые попрошайки, рассчитывающие раболепием добиться маленьких фикций правового порядка, принявшие на себя непосильное обязательство задушить действительную свободу; все это — смрадное испарение гнилого болота, потревоженного событием 1-го марта»[868]. «Черный передел» пытался успокоить товарищей, уверяя, что не стоит смущаться «невежественными толпами» поклонников «низвергнутого Перуна»: «Они сами скоро излечатся от фанатической веры в божественность своего идола»[869]. Не столь оптимистичны были эмигрантские круги, разделявшие скорее мрачный настрой «Народной воли»: поведение русского общества П.Ф. Алисов назвал «черным позором, вакханалией рабства, отвратительнейшего факирства»[870].

«Народная воля» с повышенным вниманием относилась к статьям легальной печати. В ожесточенной полемике разных литературных лагерей нелегальные издания тоже были участниками, причем зачастую находившимися в более выгодном положении. Легальная печать, даже если знала об обвинениях, выдвигаемых против нее этой стороною, вынуждена была молчать. Речь идет именно об обвинениях, потому что революционные круги всегда с осуждением относились к тому, что пишут о них легальные издания. Для «Народной воли» аксиомой был тезис: легальная печать старается «при каждом случае улыбаться правительству и забрасывать нас