Вашингтонский указ - Юсси Адлер-Ольсен

стрельбой, после чего парни дали деру, прихватив с собой двадцать тротиловых шашек в багажнике. Полчаса спустя взлетела на воздух ратуша в Шарлотсвилле, и начался сущий ад. Не менее четырехсот человек были сняты со своих постов и отправлены на прочесывание проселков между 29-м и 20-м шоссе. Закончилось всё тем, что обоих беглецов застрелили по дороге к Барборсвиллу. Обыватели вообще не понимали, что происходит, а подобные дикие истории случались сплошь и рядом.

Всего в нескольких кварталах к югу от ее дома обычное возгорание на Эл-стрит превратилось в бушующий огненный ад только потому, что все свободные наряды полиции были стянуты к Капитолию для сдерживания полумиллионной толпы протестующих. В итоге некому было регулировать движение, и зеваки, приехавшие поглазеть на пожар, заставили машинами всю улицу, пережав колесами пожарные рукава.

Хаос царил повсюду, куда ни глянь, и на волне этой всеобщей истерии и анархии в обществе быстро укоренялся принцип «каждый сам за себя». Конечно, люди переживали за судьбу страны и злились, но события развивались так стремительно, что все невольно начинали думать лишь о спасении собственной шкуры. Никто не знал, что принесет завтрашний день. Будет ли в магазинах еда? Куда жаловаться в случае чего? Будет ли электричество в плитах и вода в кранах? Мелкие стихийные закупки переросли в паническое сметание товаров с полок, хотя президентский указ № 10998 это прямо запрещал. Повсюду в американских городишках можно было увидеть взмыленных домохозяек, тащивших по улицам годовые запасы картошки, риса и консервов. Аналитики в один голос твердили, что скоро введут карточную систему, поэтому напуганные люди гребли всё подряд без разбору. Если появлялась хоть какая-то вакансия, соискатели локтями прокладывали себе путь к началу очереди, даже не поинтересовавшись размером зарплаты и условиями труда. Ведь это давало шанс избежать принудительных работ по президентскому указу № 11000 — никому не хотелось на пару с амнистированными уголовниками драить мостовые или разгребать горы мусора, скопившиеся в тупиках и вдоль железнодорожных путей. Даже те, кто привык жить одним днем и плыть по течению, теперь судорожно соображали, как не нарваться на неприятности с властями или соседями. Уличные законы становились жесткими как никогда. Если кого-то ловили на краже или грабеже, под удар попадал весь квартал, особенно если следствие затягивалось. Полиция была взвинчена до предела и больше не грозила нарушителям обычным арестом. Теперь копы просто сообщали властям, и выплату пособий приостанавливали всем жителям района, заподозренным в укрывательстве информации, до тех пор, пока преступление не будет раскрыто. И люди без лишних слов закладывали друг друга, спасая свои кошельки. Серверы ФБР на сайте www.fbi.gov, где американцы могли оставить донос или сообщить о подозрительной активности, висели от перегрузки. Да, совершая донос, человек становился стукачом — но так ли это страшно, если какого-то придурка просто отправят чистить канализацию на пару месяцев? Кому до этого есть дело?

Каждый день приносил лавину новых изменений. Догги уже не понимала, что хорошо, а что плохо, да и никто вокруг, похоже, этого не понимал. Прогульщики теперь покорно плелись на уроки, потому что заняться было больше нечем: телепередач становилось всё меньше, а жизнь на улицах делалась всё невыносимее. Повсюду шныряли амнистированные уголовники в ядовито-зеленых комбинезонах со светоотражающими лентами, следя за порядком. Если какой-нибудь пацан бросал жвачку на тротуар, он рисковал тут же получить затрещину. А если кто-то залезал на водонапорную башню и орал на весь район, то огребал таких люлей, что охота повторять отпадала раз и навсегда. Порядок теперь наводили жестко, и подростки, привыкшие к вольнице уличной жизни, внезапно почувствовали себя чужими в этих асфальтовых джунглях. Им тоже пришлось привыкать к реальности, где ни в чем нельзя быть уверенным, и в обществе начал укореняться совершенно новый вид страха.

Обязанности Догги на работе тоже претерпели сильные изменения. Вот уже несколько дней она не занималась привычными глубокими исследованиями и перспективным планированием. Теперь ее главной задачей было разгребать текучку из всех секретариатов, причем делать это максимально поверхностно, лишь бы к вечеру стол оставался чистым, независимо от важности и объема документов. Если она чего-то не успевала, последствия разгребали люди за пределами ведомства, и всё больше просителей понимали, что реальной помощи ждать не стоит. Возможно, со временем объем работы хотя бы придет в соответствие с теми шестнадцатью часами, которые она ежедневно проводила в своей каморке. На это оставалось только надеяться.

Все сотрудники Белого дома крутились в том же беличьем колесе, но не у всех хватало сил. Одна пожилая секретарша из отдела Дональда Беглаубтера почувствовала себя плохо после утренней летучки и весь день просидела, уткнувшись лицом в стол, пока коллеги наконец не поняли, что она мертва и ее тело уже начало коченеть. Шок в офисе был сильным, но недолгим: на следующий день все снова пахали как проклятые. Многие плакали от усталости и паники еще до обеда, а в столовой почти никого не было. Ни у кого не оставалось времени ни на что, кроме расчистки этого чертова стола и бесконечных телефонных звонков, сотрясавших стены, подобно иерихонским трубам.

На прошлой неделе к ней пару раз заходил Уэсли. Он тоже выглядел измотанным: взгляд блуждал, а привычная обезоруживающая улыбка бесследно исчезла. Хотя одет он был по-прежнему с иголочки, теперь эта безупречность казалась бессмысленной как для него самого, так и для окружающих. Проще говоря, он казался человеком на грани срыва, которому на всё наплевать — на всё, кроме нее.

Он вошел в ее кабинет на следующий день после ее поездки к отцу, застав ее посреди самых мрачных мыслей, и плотно прикрыл дверь. Догги успела быстро отвернуться, облизнуть губы и ущипнуть себя за щеки, чтобы вернуть лицу краски. Ей совсем не хотелось, чтобы он видел ее слабость, да и обсуждать это она не собиралась. Что он мог сделать? Разве стоило надеяться, что пресс-секретарь президента бросится помогать ей спасать человека, признанного убийцей первой леди? Конечно же нет, так какой смысл жаловаться на жизнь? Уэсли тяжело опустился на стул, куда Догги обычно складывала утреннюю почту, усевшись прямо на папки с жалобами и мольбами о помощи со всей страны. Какое-то время он отрешенно смотрел в пространство, а затем вдруг взглянул на нее без привычной маски официального дружелюбия.

— Догги, а давай бросим всё к чертям, уедем и заведем кучу карапузов, которые будут целыми днями плескаться в проливе Бунго, а?

Он слабо улыбнулся, но уже через секунду покачал головой и снова замкнулся в себе. Было